Один очень хороший, честный советский писатель сказал мне: «Мы должны давать народу хорошие книжки». — «Кто это мы?» — спрашиваю я его. Стало быть, есть мы и есть народ. Так говорили люди 60-х годов: «Мы служим народу». У нас этого нет. Мы есть народ, мы служим самим себе, причем «себе» — это 175 миллионам, включая и меня за моим письменным столом.
Один честный, талантливый советский критик сказал: «Какой же народ судья? Публика на периферии, да и у нас в Москве ломится на такие-то и такие-то пьесы. (Он перечислил по пальцам скверные пьесы, идущие на периферии.) Недалеко бы мы ушли с нашей драматургией, оценивая ее спросом публики. Нет, — сказал мне критик, — лишь мы судьи, мы устанавливаем критерий».
Этот критик не прав, конечно, потому что народ, советская интеллигенция еще не дали ему права быть судьей. Он должен завоевать это право. Как завоевать? Как завоевал Белинский.
Он не прав еще и потому, что пренебрегает зрительным залом: зал молчит, а он говорит в критической статье: «спектакль хорош», не упоминая о зрительном зале. Зал аплодирует, волнуется, переживает, а ему пьеса не нравится.
Такое отношение называется дендизмом — оно имело свое место в истории, в первой половине XIX столетия, когда лучшие умы шли наперекор мутному, все нивелирующему валу торжествующей буржуазии, мертвящему ужасу мещанства. Тогда пунцовый жилет Теофиля Готье на премьере «Эрнани» был вызовом, был как бы плащом матадора перед мордой быка.
Но кому хочет бросить вызов критик, пренебрегая настроением зрительного зала? Самому себе! Нет, стойте лицом к зрительному залу, ищите в нем решение судьбы искусства.
В-третьих, если на периферию попадают дешевые пьесы, то почему же нужно винить публику, что она кушает эти несвежие консервы? Периферия тоскует но хорошим пьесам. Не говорите, пожалуйста: наша невестка все стрескает. Дайте периферии хорошие пьесы, и она откажется от консервов.
В-четвертых, возьмите отчеты библиотек. Кого больше всего читают в Советском Союзе? Пушкина. А это разве не говорит о высшем вкусе?
Поставьте сейчас в Зеленом театре «Царя Эдипа» — вы отметите серьезный и глубокий успех. Я этому свидетель: несколько лет назад я видел «Царя Эдипа» под открытым небом, перед аудиторией в несколько тысяч человек ленинградских рабочих. Что играют на «глубокой периферии», в колхозных театрах, в кружках самодеятельности? Играют классиков и страстно ждут советскую, настоящую народную пьесу.
Народ — судья искусству. И задача критики — быть выразителем высших художественных требований народа. Умаляет критика такая роль? Отнюдь нет, она выше и значительней, чем единоличный вкус, она и есть задача социалистического реализма.