После революции 1905 года лицо читателя сделалось зыбким, совсем расплывчатым. Приходится его начисто выдумывать.
Так Леонид Андреев придумал себе читателя — крайне нервное, мистически-мрачное существо с расширенными зрачками. Он, Андреев, шептал ему на ухо страхи и страсти.
Так Иван Бунин представлял себе русского читателя брезгливым, разочарованным скептиком (из разорившихся помещиков), злобно ненавидящим расейские грязи и будни.
Писатели помельче недолго держались за суровые брови Льва Толстого. Все шумнее становился город, сильнее заманивал пленительными туманами, все выше огораживался от жизни стенами Фата-Морганы.
Махнули рукой: все равно ничего за стенами не увидишь, Лев Толстой написал Каратаева, на этом и успокоился: там, за стеной, все — Каратаевы.
Сразу стало легко. В конце концов не Каратаевы же книжки читают.
— Извозчик, скажи-ка, братец мой, читал ты Метерлинка?
— Чего?
Какой же это читатель! Народники и те на нем зубы сломали. А вот одна барышня спрашивает — жить ей или отравиться?
Вот это — читатель! Тут вопросы поставлены остро.