1) Забыл всё. Одно помню: ч[то] надо бы ответить тому, кто меня осуждает за то, что я не беден, как Иоан Кр[еститель], — ответить, ч[то] Иоан святой, а я отставной офицер, жил дурной жизнью и только к старости начавший думать о Боге и кое-как добираться до того, как бы служить Ему.
2) Ученый определил 7000 видов мух.
9 Окт.
Вчера б[ыл] Челышев. Соединение ума, тщеславия, актерства, и мужицко[го] здравого смысла, и самобытности, и подчинения. Не умею описать, но оч[ень] интересный. Много говори[л]. Его мысль о влиянии на Европу регулированием вывоза и вместе передачи крестьянам тех торговых выгод, к[оторые] теперь в руках купцов — оч[ень] умна. Она груба, антирелигиозна, патриотична, но может связаться с Ед[иным] налогом. Я дал ему письмо к Николаеву.
Нынче здоровье лучше, но все то же желчно мрачное настроение.
Написал письмо Картушину и поправил Разговор. Ездил верхом. Спал перед обедом и иду к обеду. Несмотря на мрачность, держусь. То забываю, то запоминаю при общении с людьми сказать себе: «Помоги мне быть с Тобою или Тобою»,— и помогает.
[10 октября.]
Вечер провел не помню как. Вечером б[ыл] Илья. То же отсутствие высших интересов, как у всех сыновей. Но ничего. (От слова: Вечером до конца записи — позднейшая приписка.)
10 Окт.
Душан болен. Я ходил к нему. Как всегда, кроткий, спокойный. Ничего не делал, кроме писем неважных. Ходил Саше навстречу. Бил камни и хорошо поговорил с отцом и сыном ясенецкими. Вечером читал Андр[еева]. То же впечатление очень определенное. Ранние рассказы хороши, позднейшие ниже всякой критики. Записать, кажется, нечего. Был тяжелый проситель. Я сначала дурно обошелся, но потом справился. Вообще не могу приучить себя вспоминать о Боге при общении. Вспоминаю после. Буду учиться.