Заблудших людей всегда больше, чем незаблуждающ[ихся] или мало заблужд[ающихся], и потому сила самая основная и могущественная всегда на стороне первых. При внешних успехах цивилиза[ции]: путях сообще[ния], печати, особенно ежедневной печати сила эта удесятеряется.
Только одни мужи[ки] земледельцы знают это: знают не потому только, что чуют это своими боками, не потому, ч[то] вследствие своей естественной жизни мировозрение их (Зачеркнуто: яснее, разумнее, христианнее) не развращено, как мировозрение рабовладельцев, а п[отому], ч[то] они одни живут разумной христианской жизнью, признавая всех людей братья[ми] и потому признавая за всеми одинаковое право жизни. И на этих-то людей, кроме того, что мы высасываем их, мы смотрим с высоты нашего величия, обучаем, образовываем, благодетельствуем их, стараемся до себя — до своей мерзости — поднять их.
И что же мы делаем вместо того одного, что мы бы должны сделать: понять свой грех и освободиться от него?
Мы вместо этого придумываем ввести всё то, что введено в Европе... (Многоточие Толстого. Ср. очерк «Сон» (т. 38. стр. 29).)
Всё то, что я записал, я точно видел, слышал во сне. Правда, я часто и много думаю наяву о земельном вопросе, но то, ч[то] я слышал во сне, я не думал сам наяву, а услышал только во сне.
Записывая сон, я невольно изменил, прибавил, мож[ет] быть, что-нибудь в изложение в подробностях. Во сне всё б[ыло] проще, яснее, убедительнее, но сущность слышанного во сне записана мно[ю] верно. (Ср. варианты четвертой редакции очерка «Сон» (т. 38, стр. 453-455). В оригинале последний абзац отчеркнут с левой стороны.)
И что же мы делаем? Мы все, и прямые и посредственные рабовладельцы, вместо того, чтобы, отменив зем[ельную] собственность, понять свою вину и слезть с шеи того народа, к[оторый] мы держим в рабстве, мы или благодетельствуем ему, или еще брани[м], осуждаем его, как несмысленный или злой ребенок кусает ту грудь матери, к[оторая] нас кормит. Не осуждать, не учить надо нам, а покаяться и та[к] или иначе освободить не его, — как ни беден, ему лучше нашего, а себя освободить от того греха, в к[отором] погряз[ла] вся жизнь наша. (Ср. очерк «Сон» (четвертая редакция-т. 38, стр. 39 4; окончательный текст там же, стр. 25).
Передай мою любовь и привет всем твоим добрым товаркам, монахиням и старцам и скажи им, что я прошу их простить меня.
Лев Рыжий б[ыл] прав, а я не прав. Он только не умеет высказать.
Дун[аев] верит только в науку, в цивилиз[ацию]. Меня признает только п[отому], ч[то] меня признает цивилиз[ацией].