*№ 15 (II ред.).
Глава 16. Что я увидалъ въ зеркалѣ, и сѣкли ли нас в дѣтствѣ?
Я увидалъ въ зеркал ѣ б ѣ локураго мальчика въ каричневомъ полуфрачк ѣ, съ б ѣ ленькими воротничками, перекосившимися на бокъ, съ припомаженными висками и съ торчащими вихрами на макушк ѣ. Мальчикъ этотъ былъ красный, и на широкомъ лбу и носу выступали капли пота. Онъ, видимо, старался им ѣ ть видь задумавшагося мальчика, но былъ просто очень сконфуженный мальчикъ. Видъ этого мальчика въ зеркал ѣ мн ѣ былъ очень непріятенъ, и я оглянулся на вс ѣ хъ, не видалъ ли кто-нибудь, что я смотр ѣ лъ въ зеркало, но большіе были заняты какимъ-то разговоромъ, а Володя смотр ѣ лъ на меня, но какъ только я взглянулъ на него, сталъ смотр ѣ ть въ другую сторону. Онъ в ѣ рно понялъ, что мн ѣ должно быть непріятно знать, что я дуренъ, и притомъ знать, что онъ хорошъ и чувствуетъ свое преимущество передо мной. Глядя на его худенькую, стройную фигурку, румяныя щеки, черные, тоже, какъ и у папа, всегда см ѣ ющіеся глазки, гладкіе, темные волосы и общее выраженіе веселости и самодовольства, я завидовалъ. Названіе, которое мн ѣ далъ папа — философа, я переводилъ: дурносопый. И ежели философъ, значитъ мудрецъ, и я бы былъ мудрецъ, я бы ни минуты не поколебался отдать всю свою мудрость за хорошенькое личико.
Я помню, какъ разъ, въ деревн ѣ, за об ѣ домъ, говорили про мою наружность, и при мн ѣ maman, которая вс ѣ ми средствами старалась найдти что-нибудь хорошаго въ моемъ лиц ѣ, должна была сознаться, что я очень дуренъ. И потомъ, когда я подходилъ благодарить за об ѣ дъ, она потрепала меня по щек ѣ и сказала: «Ты это знай, Николенька, что ты дуренъ, и за твое лицо тебя никто не будетъ любить, а ты долженъ стараться быть умнымъ и добрымъ, тогда тебя будутъ любить за твой умъ и доброту». Мн ѣ было не больше 6-и л ѣ тъ, когда она мн ѣ это сказала, но это такъ вр ѣ залось въ моей памяти, что я помню ту мысль, которая мн ѣ въ эту минуту пришла, имянно, что она отъ меня скрываетъ всю правду, но что она уже ув ѣ рена въ томъ, что я уменъ и добръ. Съ той минуты я уб ѣ дился навсегда въ 3-хъ вещахъ: что я дуренъ, уменъ и добръ. Къ посл ѣ днимъ 2-мъ мыслямъ я такъ привыкъ, что никто и ничто не могло бы меня разув ѣ рить (Какое-то, должно быть ложное, чувство мн ѣ говорило, что во всемъ есть возмездіе — «я не хорошъ, зато я уменъ» — думалъ я), но къ первой мысли я никакъ не могъ привыкнуть и продолжалъ очень часто пов ѣ рять свои сомн ѣ нія на этотъ счетъ не только зеркаламъ, но вс ѣ мъ в ѣ щамъ, которыя способны отражать довольно ясно. Такъ, часто я смотр ѣ лся въ стаканъ, въ самоваръ, въ графины и т. д., но вс ѣ эти в ѣ щи отв ѣ чали мн ѣ неумолимо то же самое, т. е. плохо. — На молитв ѣ очень часто я просилъ Бога, чтобы онъ сд ѣ лалъ меня красавцемъ. Отъ этихъ умозр ѣ ній насчетъ преимущества красоты передъ другими дарами природы я, вспомнивъ слова Княгини и бабушки о розгахъ, перешелъ къ разсужденіямъ о томъ, с ѣ кли ли насъ или н ѣ тъ?
*№ 16 (II ред.).
С ѣ кли ли насъ или н ѣ тъ? Вотъ вопросъ, который я себ ѣ сд ѣ лалъ и, вспоминая прошедшее, старался р ѣ шить.
Помню я, какъ разъ, въ самое вербное воскресеніе, у насъ въ деревн ѣ служили всенощную. Посл ѣ всенощной и ужина, мы пришли въ спальню; и по какому-то случаю очень развеселились. Я вспрыгнулъ на кровать къ Волод ѣ, перерылъ постель — даже доска одна провалилась подъ нами — мы щекотали, теребили другъ друга, визжали, помирали со см ѣ ху — однимъ словомъ, находились во всемъ разгар ѣ д ѣ тской безсознательной шумной веселости. Вдругъ въ комнату взошелъ Карлъ Иванычъ. По лицу его зам ѣ тно было, что онъ не въ дух ѣ. Въ рук ѣ онъ несъ только-что распустившуюся и освященную вербу съ т ѣ мъ, чтобы поставить ее за икону, которая находилась въ нашей спальн ѣ. «Was ist das?»[135] крикнулъ онъ грозно и кинулъ на насъ такой взглядъ, что мы замерли, и съ самымъ ужаснымъ выраженіемъ потрёсъ вербою. Должно быть дурное настроеніе духа, присутствіе въ его рук ѣ двухъ гибкихъ и в ѣ твистыхъ в ѣ токъ вербы и мое полуобнаженное т ѣ ло внушило ему ужасную мысль. Онъ вытащилъ меня за руку съ Володиной пост ѣ ли, схватилъ меня за голову и... Н ѣ сколько только-что распустившихся шишечекъ свалилось съ освященной вербы. Я не думалъ ни о боли, ни о стыд ѣ — одна мысль поглощала все мое вниманіе: такъ стало быть меня выс ѣ кли? — выс ѣ кли по-настоящему.
Maman находила, что побои — наказаніе унизительное; я часто слыхалъ, что она отзывалась о с ѣ ченіи съ ужасомъ и отвращеніемъ, и Карлу Иванычу строго было приказано не бить насъ.
Удивительно, что добрый Карлъ Иванычъ, пунктуально исполняющій вс ѣ приказанія, не могъ воздержаться. Не разъ случалось, что онъ билъ насъ линейкой, давалъ щелчекъ въ лобъ своимъ огромнымъ ногтемъ, разъ даже ударилъ меня своими помочами. Я не обращалъ вниманія на эти случаи, но верба... Стало быть напрасно я горжусь, что меня не с ѣ кли. Однако н ѣ тъ — с ѣ чь должно быть значитъ совс ѣ мъ другое — в ѣ рно мальчика кладутъ на скамейку, держатъ, онъ кричитъ, и его с ѣ кутъ двое — вотъ это ужасно. — А верба что? Это такъ Карлъ Иванычъ разгорячился; я помню, онъ самъ говорилъ, что жалко, что мы не были с ѣ чены. Стало быть насъ не с ѣ кли.
Часто со мною случалось и впосл ѣ дствіи, что я, составляя себ ѣ впередъ понятіе о какомъ-нибудь впечатл ѣ ніи и потомъ испытывая его, никакъ не могъ согласовать одно съ другимъ и не в ѣ рилъ, что я д ѣ йствительно испыталъ то, о чемъ составилъ себ ѣ такое нев ѣ рное понятіе. Я р ѣ шилъ, что насъ не с ѣ кли.