Не только когда я слышу этотъ запахъ, но когда я вспоминаю о немъ, воображеніе переноситъ меня съ необыкновенной в ѣ рностью къ этой ужасной минут ѣ.
Д ѣ вушка эта была сос ѣ дка наша, о которой maman писала, и которая была изв ѣ стна намъ подъ именемъ la belle Flamande.[89] Лишь только она увидала насъ, она покрасн ѣ ла, отняла одну руку отъ висковъ maman только для того, чтобы освид ѣ тельствовать ею, не непристоенъ ли ее туалетъ (она была въ распашномъ пенуар ѣ ), и не кланяясь отцу, грустно, почти незам ѣ тно улыбнувшись, шопотомъ сказала ему: «въ забытьи». Н ѣ которые говорятъ, что въ сильномъ гор ѣ челов ѣ къ не думаетъ ни о чемъ больше, какъ о своемъ гор ѣ. Неправда, я былъ въ сильномъ гор ѣ въ эту минуту, но я зам ѣ чалъ вс ѣ мелочи: наприм ѣ ръ, я зам ѣ тилъ эту полуулыбку de la belle Flamande,[90] которая значила: «хотя и грустное теперь время, но все я вамъ рада». Я зам ѣ тилъ, какъ отецъ въ одно и то же время, какъ онъ посмотр ѣ лъ на лицо maman, кинулъ взглядъ и на ее прекрасныя, обнаженныя почти до локтя, руки. Я ув ѣ ренъ, что отецъ, который былъ убитъ горемъ въ эту минуту, полюбовался этими руками, но подумалъ «какъ можно въ такую минуту думать о такихъ вещахъ». Глаза maman были открыты, но она не видала. О, никогда не забуду я этаго страшнаго взгляда! Въ немъ было видно ужасное страданіе! Насъ увели. Больше я ничего не помню, не знаю и вспоминать не хочу. Страшно! Я потомъ у[91] Прасковьи Савишны спрашивалъ о кончин ѣ матушки. Вотъ что она мн ѣ сказала. «Какъ васъ увели, она еще долго металась, моя голубушка, какъ давило ее точно что то, потомъ спустилась съ подушекъ и будто задремала такъ тихо, спокойно, точно Ангелъ небесный, только дышала тяжело. Мы хот ѣ ли съ С[офьей] А[лександровной] хоть подушечку подъ головку подложить. Но П. И. сказалъ, что лучше ее не трогать, чтобы не разбудить. Я вышла посмотр ѣ ть, что питье не несутъ, прихожу, а ужъ она опять, моя сердечная, все раскидала на постел ѣ и все манитъ Софью Александровну къ себ ѣ. Та нагнется къ ней, а ужъ силъ, видно, н ѣ тъ сказать что́; отворитъ губку и только вздохнетъ, потомъ все охала: «Боже мой, Господи, д ѣ тей, [66] д ѣ тей.» И какимъ жалобнымъ голосомъ. Видно хот ѣ лось ей васъ благословить. Я хот ѣ ла за вами б ѣ жать. И. М. опять сказалъ: «не надо, это хуже встревожитъ, не ходи», и посл ѣ ужъ только все руку подыметъ и опять опуститъ. И что̀ она этимъ хот ѣ ла, Богъ ее знаетъ. Я такъ думаю, что васъ заочно благословляла, да видно не привелъ Господь. Потомъ видно опять подступила хуже боль, приподнялась, моя голубушка, по глазамъ видно, что ужасно мучалась б ѣ дняжка, и опять упала на подушки. «Матерь Божія, не остави ихъ», и уц ѣ пилась зубами за простыню, а слезы въ три ручья такъ и потекли. — «Ну потомъ?» спросилъ я. — «Что потомъ, батюшка», и слезы закапали изъ глазъ доброй старушки. Она махнула сморщенной рукой и не могла больше говорить.
Maman умерла въ ужасныхъ страданіяхъ. За что? Помню я, какъ на второй день взошелъ я въ гостиную. На стол ѣ стоялъ гробъ, в гробу лежала maman. Это было вечеромъ, св ѣ чи нагор ѣ ли, одинъ дьячокъ сид ѣ лъ въ дальнемъ углу, и слышно было его однообразное и тихое чтеніе. Лицо было открыто. Я тихо отворилъ дверь, дьячокъ оглянулся, но продолжалъ читать. Мн ѣ хот ѣ лось посмотр ѣ ть еще разъ на нее. Неописанное чувство страху обуяло всего меня, нервы были разстроены, на щекахъ только-что высохли слезы, я подошелъ къ столу и сталъ смотр ѣ ть, но я вид ѣ лъ только св ѣ тъ, парчи, серебряные подсв ѣ чники. Я сталъ смотр ѣ ть пристальн ѣ е, взоры мои устремлялись на то м ѣ сто, гд ѣ должна была быть ея голова. Розовая подушка, чепчикъ, в ѣ нчикъ, и еще что-то б ѣ лое цв ѣ та воска, которое я принималъ то за лицо, то говорилъ себ ѣ, что это не можетъ быть — все сливалось вм ѣ ст ѣ, и ничего для меня не представляло. Я сталъ на стулъ, чтобы лучше разсмотр ѣ ть, но и тутъ сначала я не в ѣ рилъ себ ѣ, что то желтоватое безцв ѣ тное м ѣ сто, на которомъ я сначала не могъ разобрать ничего, (мн ѣ страшно было в ѣ рить) было ея лицо, но малу-по-малу я сталъ узнавать знакомыя милыя черты, сталъ [67] вглядываться въ нихъ, и, несмотря на то, что глазъ не было, что на одной щек ѣ, подъ кожей, видно было черноватое пятно, складъ губъ, вытянувшіяся линіи щекъ, опущенныя в ѣ ки, лобъ, на которомъ сгладились вс ѣ морщины, — все носило такой отпечатокъ величія спокойствія и спокойствія неземнаго, что я не могъ оторвать глазъ отъ него. — <Я смотр ѣ лъ, смотр ѣ лъ и долго смотр ѣ лъ, сколько времени, я не могъ бы сказать, потому что въ это время не было для меня времени, и о чемъ я думалъ, что я чувствовалъ, этаго описать н ѣ тъ силъ. Сначала, смотря на это лицо, съ которымъ соединялось столько дорогихъ воспоминаній, я воображалъ и вспоминалъ ее то въ томъ, то въ другомъ положеніи; воображеніе рисовало цв ѣ тущія жизнью и радостью картины, а передо мною лежала смерть. Воображеніе измучалось этой работой, которая безпрестанно разрушала д ѣ йствительность.>
Я ув ѣ ренъ, что ангелы, которые въ небесахъ несли душу моей матери, чтобы вселить ее въ жилищ ѣ праведныхъ и отдать ее Богу, взяли и мою на время. Такъ пробылъ я, облокотясь къ ст ѣ н ѣ до т ѣ хъ поръ, пока не отворилась дверь, и не взошелъ другой дьячокъ на см ѣ ну. Это разбудило меня. Все время, которое я провелъ въ этомъ созерцаніи, можно вычеркнуть изъ моей жизни; я не помню,[92] но зато посл ѣ смерти моей, я ув ѣ ренъ, что душа моя вспомнитъ эти минуты. Я не плакалъ, но когда меня разбудили, я зам ѣ тилъ, что мн ѣ пора выдти, и мысль, что дьячокъ, который вид ѣ лъ мое положеніе, можетъ принять его за безчувственность и д ѣ тское любопытство, пришла мн ѣ. Я перекрестился, поклонился въ землю, и слезы хлынули изъ глазъ моихъ градомъ. Было 12 часовъ; я пошелъ спать. Я спалъ кр ѣ пко, спокойно и долго[93]. Нервы мои успокоились, утромъ мы пошли къ пана ѳ ид ѣ, которую служили передъ т ѣ мъ, какъ нести т ѣ ло въ церковь. Дворовые и крестьяне пришли вс ѣ въ слезахъ прощаться. Мн ѣ досадно было, что и они плачутъ и показываютъ знаки горести также, какъ и я, и что н ѣ тъ мн ѣ никакого средства показать имъ, что я огорченъ больше вс ѣ хъ ихъ (нав ѣ рно больше половины плакали отъ души). Напрасно я сердился на нихъ. Запахъ былъ сильный и тяжелый, но мн ѣ не в ѣ рилось, чтобы это пахло т ѣ ло, я искалъ другой причины. Во время пона ѳ иды я не молился, но стоялъ въ душ ѣ довольно хладнокровно, хотя плакалъ и кланялся безпрестанно въ землю. — Новый полуфрачекъ, который на меня над ѣ ли, жалъ мн ѣ подъ мышками, и рукава нехорошо сид ѣ ли, и я чувствовалъ, что я скор ѣ е смешонъ въ этой одежд ѣ, [68] ч ѣ мъ жалокъ. Ежели бы меня оставили въ обыкновенномъ плать ѣ, какое бы оно см ѣ шное ни было, хоть арлекинское, мн ѣ бы это въ голову не пришло, но о новомъ, непривычномъ плать ѣ я думалъ. Я наблюдалъ за позой отца, который стоялъ у изголовьи гроба бл ѣ дный, какъ платокъ, и, какъ видно, съ усиліемъ удерживалъ слезы. Онъ былъ прекрасенъ въ эту минуту, вс ѣ движенія его были, какъ и всегда, граціозны, свободны и ув ѣ ренны, но не знаю, почему, мн ѣ въ эту минуту представилось его лицо, когда онъ въ кондитерской хот ѣ лъ поц ѣ ловать француженку. Я старался отогнать мысль о немъ, но невольно думалъ о томъ, что онъ слишкомъ величественъ въ своей горести. Я не могъ понять, почему онъ не плачетъ и старается выказывать твердость. — Онъ старался сказать твердымъ голосомъ, чтобы пода[ли] табуретъ къ гробу, но голосъ его дрожалъ.
Афектація всегда поражала меня. Онъ старается и можетъ удерживаться отъ порывовъ горести и даже помнитъ о томъ, что́ нужно, стало быть и онъ не такъ убитъ горемъ, чтобы думать только объ немъ. Я почувствовалъ [въ] немъ [?] это и обвинилъ его въ томъ же, въ чемъ обвинялъ и себя. Меня ут ѣ шала мысль, что не я одинъ безчувственъ. Панафида кончилась, лицо открыли, и вс ѣ стали прощаться, прикладываться, но намъ не позволили. Я стоялъ и смотр ѣ лъ на эту печальную церемонію. Подошла прикладываться какая то крестьянка съ д ѣ вочькой л ѣ тъ 6 на рукахъ. Въ это самое время я хот ѣ лъ уйдти и сталъ кланяться въ землю, но только что я нагнулся, меня поразилъ страшный крикъ, но такой страшный, такой пронзительный и исполненный ужаса, что, проживи я 100 л ѣ тъ, я никогда его не забуду, и всегда проб ѣ житъ дрожь по моему т ѣ лу, когда я вспомню объ этомъ «а...а...а...» Я поднялъ голову — на табурете подл ѣ гроба стояла та же крестьянка, держа въ рукахъ д ѣ вочку, которая взмахнувъ руками и отвернувъ голову, откинулась назадъ и продолжала кричать страшнымъ испуганнымъ голосомъ. Я вскрикнулъ, я думаю, ужасн ѣ е этой д ѣ вочки и выб ѣ жалъ изъ залы. Неужели зд ѣ сь, въ этомъ гробу, лежитъ maman, и она возбуждаетъ ужасъ, та же maman, съ которой мы всегда жили, моя мать?! Это ужасно!!
<Я говорю, что есть какое то наслажденіе въ гор ѣ. И вотъ доказательство: въ то время, какъ я описывалъ это несчастіе, я чувствовалъ его не слаб ѣ е, какъ тогда; мн ѣ это доставляло какое то грустное удовольствіе. Но довольно. —>
Планы отца насчетъ насъ перем ѣ нились. Въ пансіонъ мы больше не возвращались, и въ ту же осень онъ повезъ насъ въ Д. Гимназію и поручилъ своему старому пріятелю. Перспектива наша была уже не купечество, а университетъ, служба. Капитала же, который онъ нам ѣ ренъ былъ положить на наше имя, онъ не положилъ, не знаю, почему. Должно быть потому, что весь его капиталъ, состоящій изъ 300,000,[94][69] онъ оставилъ себ ѣ на игру. Игроку и нельзя было иначе поступить, т ѣ мъ бол ѣ е, что все свое им ѣ ніе онъ нам ѣ ренъ былъ передать намъ тогда, когда мы выйдемъ изъ Университета и получимъ первой чинъ (который въ то время давалъ родовое дворянство), въ противномъ же случа ѣ, онъ нам ѣ ревался продать его и дать намъ деньгами. Но вс ѣ эти предположенія были такъ шатки и подвержены столькимъ случайностямъ, что ничего не было положительнаго. Онъ могъ умереть безъ зав ѣ щанія, и тогда мы оставались безъ куска хл ѣ ба. Такъ какъ онъ всю жизнь свою старался приобретать во вс ѣ хъ отношеніяхъ; такъ какъ для того, чтобы приобретать, нужно ум ѣ ть пользоваться удобными случаями, онъ никогда [ни] на что неизм ѣ нно не р ѣ шался.
Смерть матушки однако была для него тяжелымъ ударомъ. Это горе такъ сильно на него под ѣ йствовало и такъ скоро прошло, какъ то лишь бываетъ съ людьми, одаренными такими пылкими страстями и способными быстро увлекаться ими.
Теперь сл ѣ дуютъ 6 л ѣ тъ новой жизни, обстоятельства которой я вамъ описывать не буду. Ознакомлю васъ только съ главными переворотами, случившимися въ нашемъ семейств ѣ, и съ лицами, составляющими его. Отецъ жилъ зимы въ Москв ѣ, и посл ѣ 4 удачныхъ зимъ (въ отношеніи игры) д ѣ ла пошли худо, и онъ въ дв ѣ посл ѣ днія зимы проигралъ все и остался при своихъ 400 душахъ, правда, очень хорошо устроенныхъ, потому что л ѣ томъ, живя въ деревн ѣ, онъ занимался хозяйствомъ и привелъ его въ довольно р ѣ дкіе между Русскими пом ѣ щиками порядокъ и устройство.
Любочка, я уже вамъ сказалъ, кажется, была очень хорошенькая д ѣ вочька и стала хорошенькой д ѣ вушкой. Знали, что у отца есть деньги, и что онъ нам ѣ ренъ ей дать хорошее приданое. Подвернулся К. пом ѣ щикъ, дальній сос ѣ дъ по им ѣ нію, но близкій знакомый по охот ѣ, скупой, пожилой и грубой хохолъ Пестовичъ, [70] сд ѣ лалъ предложеніе. Обоюдныя условія насчетъ приданаго покончили съ большой тщательностью со стороны Пестовича и съ притворною щедростью и беззаботностью со стороны отца. Любочку мы совершенно потеряли изъ виду. Вся Губернія толковала, что отецъ мой прекрасный, прим ѣ рный отецъ, что онъ такъ пристроилъ дочку, что хоть бы родному [?]. Да и что говорить, какіе балы задавалъ! — Мими Купферталь посл ѣ свадьбы была отпущена. Семейство Ипатовичъ оказалось чудомъ неблагодарности, по ея словамъ. Что, ежели бы Княгиня была жива и вид ѣ ла это? Карлъ Иванычъ давно былъ отпущенъ. Мими жила съ Юзой въ Москв ѣ и, неизв ѣ стно, на какія суммы, нанимала квартиру, лучшихъ учителей вс ѣ хъ возможныхъ искуствъ и наукъ для образованія необыкновенныхъ способностей ко всему Юзы. Подробное положеніе вс ѣ хъ этихъ лицъ вы узнаете изъ посл ѣ дующихъ моихъ записокъ. Теперь поговорю немного про насъ и наше развитіе въ этотъ 6-ти годовой періодъ.