Ямщик третьей тройки не просыпался всё время. Только раз, во время остановки, советчик крикнул:
— Филипп! а, Филипп! — и, не получив ответа, заметил: — Уж не замерз ли? Ты бы, Игнашка, посмотрел.
Игнашка, который поспевал на всё, подошел к саням и начал толкать спящего.
— Вишь, с косушки как его розобрало! Замерз, так скажи! — говорил он, раскачивая его.
Спящий промычал что-то и ругнулся.
— Жив, братцы! — сказал Игнашка и снова побежал вперед, и мы снова ехали, и даже так скоро, что маленькая гнеденькая пристяжная в моей тройке, беспрестанно постегиваемая в хвост, не раз попрыгивала неловким галопцем.
V.
Уже, я думаю, около полуночи к нам подъехали старичок и Василий, догонявшие оторвавшихся лошадей. Они поймали лошадей и нашли и догнали нас; но каким образом сделали они это в темную, слепую метель, средь голой степи, мне навсегда останется непонятным. Старичок, размахивая локтями и ногами, рысью ехал на коренной (другие две лошади были привязаны к хомуту: в метель нельзя бросать лошадей). Поровнявшись со мной, он снова принялся ругать моего ямщика:
— Вишь, чорт косоглазый! право...
— Э, дядя Митрич, — крикнул сказочник из вторых саней: — жив? полезай к нам.