«Ну такъ чего-жъ вы тамъ не видали? Хочется вамъ узнать, какъ сраженія бываютъ, прочтите Михайловскаго-Данилевскаго, Генерала Лейтенанта, Описаніе Войны — прекрасная книга — тамъ все подробно описано, и гдѣ какой корпусъ стоялъ — да и не такія сраженія, какъ наши».

«Это меня нисколько не интересуетъ», перебилъ я.

«Такъ что-жъ, вамъ хочется посмотрѣть, какъ людей убиваютъ?»

«Вотъ имянно это-то мнѣ и хочется видѣть: какъ это, человѣкъ, который не имѣетъ противъ другаго никакой злобы, возьметъ и убьетъ его, и зачѣмъ?...»

«Затѣмъ, что долгъ велитъ. A смотрѣть тутъ, право, нечего. Не дай Богъ этаго видѣть», прибавилъ онъ съ чувствомъ. —

«Оно такъ: разумѣется не дай Богъ видѣть, какъ видѣлъ, а когда третьяго дня Татарина разстрѣливали, вы замѣтили, сколько набралось зрителей. Еще мнѣ хочется видѣть храбрыхъ людей и узнать, что такое храбрость».[92]

«Храбрость? храбрость?»[93] повторилъ Капитанъ, покачивая головой съ видомъ человѣка, которому въ первый разъ представляется подобный вопросъ. «Храбрый тотъ, который ничего не боится».

«А мнѣ кажется, что нѣтъ, что самый храбрый человѣкъ все-таки чего нибудь да боится. Вѣдь вы бы могли сказаться больнымъ и нейдти въ этотъ походъ; но вы этаго не сдѣлаете, потому что боитесь, чтобы про васъ не говорили дурно, или боитесь...»

«Нисколько, Милостивый Государь», прервалъ Капитанъ съ недовольнымъ видомъ, дѣлая рѣзкое удареніе на каждомъ слогѣ милостиваго государя, — «про меня говорить никто ничего не можетъ, да и мнѣ плевать, что бы ни говорили; а иду я потому, что батальонъ мой идетъ, и я обязанъ есть отъ своего батальона не отставать».

«Ну оставимъ это», продолжалъ я, «возьмемъ, напримѣръ, лошадь, которая оттого, что боится плети, сломя голову бѣжитъ подъ кручь, гдѣ она разобьется; развѣ можно назвать ее храброй?»