— По нашему, по деревенскому, не такъ-съ…
— Какой ты несносный человѣкъ, Яковъ!
— Слушаю-съ, я поговорю, а вы домой изволите?
— Нѣтъ, къ Давыдкѣ Б[ѣлому].
— Вотъ тоже лядъ-то. Ужъ эта вся порода Козловъ такая; чего-чего съ нимъ не дѣлалъ, ништо не беретъ. Вчера по полю крестьянскому проѣхалъ, у него и гречиха не посѣяна. Что прикажете дѣлать съ такімъ народомъ. Хоть бы старикъ-то сына училъ, а то такой-же и себѣ, и на барщинѣ только черезъ пень колоду валитъ. Въ прошломъ годѣ передъ вашимъ пріѣздомъ земли вовсе не пахалъ; ужъ я его при сходкѣ дралъ, дралъ.
— Кого? неужели старика?
— Да-съ, такъ вѣрите-ли, хоть бы те что, встряхнулся, пошелъ и то осьминника не допахалъ, и вѣдь мужикъ смирный и не куритъ.
— Какъ не куритъ?
— Не пьетъ. Эта вся ужъ порода такая, вотъ Митрюшка тоже ихней семьи, такая жъ лядъ проклятый.
— Ну, ступай, сказалъ Князь и пошелъ къ Давыдкѣ Бѣлому.