«Непремѣнно же пріѣзжайте завтра!» сказала ты, милая дѣвушка. Пріѣду и никогда не уѣду больше безъ тебя! И напрасно я уѣхалъ. Она любила меня. — А ты развѣ любилъ ее? говоритъ внутренній голосъ. Нѣтъ? такъ и не плачь. Развѣ мало счастья на свѣтѣ? мало въ тебѣ силы любить?....

Утро застало Оленина на 3-й станціи. Онъ напился чаю и благоразумно прямо усѣлся въ саняхъ, уложивъ акуратно всѣ чемоданы и узлы, зная, гдѣ все находится и зная, гдѣ у него деньги и сколько, и гдѣ видъ, и гдѣ подорожная и шоссейная росписка, и сумка, и чемоданъ и погребецъ, и одѣяло. И все [такъ] акуратно и практично, что ему весело стало. Днемъ онъ считалъ проѣханныя версты и число ихъ до города и гдѣ обѣдать, и гдѣ чай пить, и когда пріѣдетъ. Разчитывалъ тоже деньги, и число, и сроки долговъ. Къ вечеру по его вычисленію до Ставрополя оставалось 7 / 11 съ половиной всей дороги. Опять онъ хотѣлъ задремать. — Воображеніе его теперь уже было на Кавказѣ.^[67] —

Я пріѣзжаю въ полкъ, онъ идетъ вечеромъ въ экспедицію. Полковой командиръ совѣтуетъ мнѣ остаться, къ удивленію его я не соглашаюсь, лошадь готова, оружіе куплено, мы идемъ и прямо попадаемъ на засаду. «Не бойтесь, друзья, впередъ, ребята!» — «Вотъ тебя то мнѣ и нужно!» и я бросаюсь на однаго изъ Наибовъ, который весь въ бѣломъ. Онъ не можетъ выдержать моего натиска. Они бѣгутъ, солдаты окружаютъ меня и мы проникаемъ въ горы. Я заслужилъ уваженье. Меня спрашиваютъ, что дѣлать дальше. Я хожу одинъ по горамъ, узнаю народъ и мѣста и возвращаюсь. Я ничего не отвѣчаю на вопросы. Я составляю планъ мирнаго покоренія Кавказа. Я доказалъ уже, что я такое въ сраженьи, и теперь смѣло могу отказаться. Не нужно войны. Мы идемъ спокойно впередъ, народы высылаютъ намъ заложниковъ. — Я избираю главную квартиру въ одномъ изъ ауловъ и благословляемъ всѣми.

Одинъ черкесъ привозитъ мнѣ въ подарокъ свою дочь. Боже мой! какая красавица эта женщина. Она дика, но чиста и прекрасна, какъ голубь. Я беру ее, чтобы спасти отъ плѣна и разврата, я понемногу открываю ей новый міръ, она любитъ меня, какъ любятъ восточныя женщины. Но у ней есть женихъ, который хочетъ убить меня. Онъ ужасенъ, силенъ, храбръ и жестокъ, но я еще сильнѣе и храбрѣе его. Ему не удается. А пускай они говорятъ, что хотятъ, вотъ она, настоящая жизнь, я работаю, тружусь, подвергаюсь опасностямъ, тысячи людей благословляютъ мое имя, и есть женщина, которая одна составляетъ все мое счастье. Любовь, простая, сильная любовь, какъ награда послѣ труда, — вотъ что мнѣ нужно. Да, и пойметъ наконецъ и дядя и Пенсковъ, зачѣмъ я бросилъ все и поѣхалъ на Кавказъ.

А горы все стоятъ вокругъ меня цѣпью, потоки шумятъ и абреки рыщутъ съ разныхъ сторонъ и боятся моего имени. —

* № 12.

Лукашка только что вернулся съ горъ, куда онъ съ помощью кунака только что сбылъ трехъ лошадей, угнанныхъ изъ ногайской степи. Тотъ самый переводчикъ Балта, который былъ при выкупѣ тѣла абрека, убитаго Лукашкой, разъ пришелъ въ сотню къ казакамъ, продавая кинжалъ. Онъ съ особенной радостью встрѣтилъ Лукашку, какъ стараго кунака, и предложилъ ему выпить. Лукашка, ни у кого не остававшійся въ долгу, поставилъ отъ себя два полштофа. Бесѣда шла на кумыцкомъ языкѣ, на которомъ Лукашка наторѣлъ въ последнее время за рѣкой.

Балта говорилъ, что ни одинъ казакъ такъ не говоритъ по кумыцки, что нѣтъ ни у кого такого коня, и нѣтъ другого молодца, какъ Лукашка. «Джигитъ, кунакъ», все повторялъ онъ. «Въ горахъ знаютъ, кто Хаджи-Магому убилъ. Лукашку знаютъ. Тогда Хаджи-Магома съ 5-ю человѣками хотѣлъ у васъ косякъ угнать. Онъ одинъ плылъ, а товарищи въ камышѣ сидѣли. Ты убилъ. Кто Хаджи-Магому убилъ, тотъ джигитъ. Его никто не могъ убить». — «А кони то, кони то», говорилъ онъ: «въ Ногайской степи такъ дурно ходятъ; намедни ѣздилъ въ Кизляръ, будь только товарищъ, вдвоемъ бы увели косякъ цѣлый, а ужъ только до Терека добраться, а тамъ и мои». — «Ты у казаковъ угонишь пожалуй», говорилъ Лукашка. — Какъ можно, отвѣчалъ Балта, посмѣиваясь, такъ, что видно было, онъ и не хотѣлъ скрывать, что и у казаковъ угонитъ, только бы дурно ходили кони. «Какъ можно, казаки — кунакъ. Ногай Шiига, его не грѣхъ красть. Шiига хуже русскаго.

«Что жъ ты не уведешь?» спросилъ Лука.

— «Мнѣ нельзя; я князю клятву далъ, на коранѣ клятву далъ, что красть не буду, а кабы два молодца были, я бы показалъ. Красть нельзя, а показать можно. Что, ты укралъ, Лукашка? укралъ когда нибудь?» — «Нѣтъ, гдѣжъ мнѣ? у насъ дома, у своихъ стыдно». — «Извѣстно, нехорошо, а нехорошо, что джигитъ, а не укралъ; ты человѣкъ молодой, тебѣ надо быть молодцомъ». — «Молодцы то есть, да куда коней дѣвать?» — «Только пригони къ аулу, а тамъ за коня по 20 монетовъ сейчасъ дамъ, такой человѣкъ есть. Погоди на часъ, я тебѣ и человѣкъ такой приведу. Мнѣ своякъ, Саадо, въ аулѣ живетъ». И дѣйствительно Балта привелъ черезъ часъ своего друга Саадо, передъ которымъ онъ видимо имѣлъ великое уваженiе. Саадо былъ высокiй рыжiй чортъ, какъ его называлъ Лукашка, чрезвычайно мрачный, рыжiй, худой и кривой. Онъ все молчалъ, пилъ очень много и отрывисто говорилъ: «Дай Богъ счастья, хорошее дѣло, деньги дадимъ, Богъ дастъ, Богъ поможетъ, надо ѣхать. А я съ Божьей помощью схожу въ горы, тамъ Богъ дастъ, узнаю». Ко всякому слову вообще онъ вспоминалъ имя Бога, даже и всякiй разъ, какъ онъ брался за рюмку.