— Чтожъ, давай соху, я выпашу проти мужика.
— Ну буде, буде. Идите, вонъ еще бабы идутъ. Пора, пора гресть. Ну, бабы, ну.
Совсѣмъ другой сталъ.
Такъ, какъ пришла на лугъ, стали порядкомъ, какъ пошла передомъ ряды раскидывать, такъ рысью ажно, смѣется прикащикъ, а бабы ругаютъ, что чортъ, замучала. Зато какъ пора обѣдать ли, домой, ужъ всегда ее къ прикащику посылаютъ; другіе ворчатъ, а она прямо къ начальнику, что, молъ, пора шабашить, бабы запотѣли, али какую штуку отмочитъ, и ничего. Разъ какая у ней съ прикащикомъ штука приключилась. Убирались съ покосами, стогъ кидали, а погода необстоятельная была, надо было до вечера кончить. За полдень безъ отдыха работали, и дворовые тутъ же были. Прикащикъ не отходилъ, за обѣдомъ домой посылалъ. Тутъ же, подъ березками, съ бабами сѣлъ. Только пообѣдалъ, — что, говоритъ, ты, кума Маланья, — онъ съ ней крестилъ; — спать не будешь?
— Нѣтъ, зачѣмъ спать.
— Поди ка сюда, поищи мнѣ въ головѣ, Маланьюшка.
Легъ къ ней, она смѣется. Только бабы позаснули, и М[аланья] то задремала; глядѣла, глядѣла на него, красный, потный лежитъ, и задремала. Только глядь, а онъ поднялся, глаза красные выкатилъ, самъ какой то нескладный.
— Ты меня, — говоритъ, — приворотила, чертова баба.
Здоровый, толстый, схватилъ ее въ охабку, волочетъ въ чащу.
— Что ты, — говоритъ, — Андрей Ильичь, нельзя теперь, народъ проснется, срамъ, приходи, — говоритъ, — лучше послѣ. Отпусти раньше народъ, а я останусь.