— Такъ когда жъ, съ работы?
— Ну, извѣстно, съ работы. Какъ пойдетъ народъ, а мы съ тобой въ кусты схоронимся, чтобъ твоя хозяйка не видала.
А сама на всю избу заливается, хохочетъ.
— А то, молъ, разсерчаетъ твоя Марфа-то, старостиха.
Такъ что и самъ не знаетъ староста, шутитъ ли, или смѣется. А тутъ старикъ вошелъ обуваться, а она все свое, и свекора не стыдится. Нечего дѣлать, повѣстилъ, какъ будто затѣмъ только приходилъ — бабамъ сѣно[9] гресть въ заклахъ, мужикамъ возить, — и пошелъ съ палочкой по другимъ избамъ. — Кого и не слѣдуетъ, всѣхъ[10] пошлетъ; кто и винца поставитъ, и то мало спуска даетъ, а Маланьку безо всего, или вовсе отпуститъ, или выбираетъ, гдѣ полегче. Только она за это ничего ему не покорялась, а все смѣется, приду — говоритъ. То же и съ другими. Мало ли ей въ это лѣто случаевъ было. Да и сама она говаривала. Никогда такого лѣта не было. Сильная, здоровая, устали не знала, и все ей весело. — Уберется, выйдетъ на покосъ, ужъ солнышко повзойдетъ изъ за лѣсу около завтрака, пойдетъ съ солдаткой, пѣсню заиграетъ. Идетъ разъ такимъ манеромъ черезъ рощу — покосъ на Калиновомъ лугу былъ. — Солнышко вышло, день красный, а въ лѣсу еще холодокъ стоитъ, роса каплетъ, птицы заливаются, а она пуще ихъ. Идетъ, платокъ красный, рубаха шитая, босикомъ, коты на веревочкѣ, только бѣлыя ноги блестятъ да плечи подрагиваютъ. Вышли на поле, мужики господскую пашутъ. Много мужиковъ, сохъ 20 на 10 десятинахъ. Гришка Болхинъ ближе къ дорогѣ былъ, — шутникъ мужикъ, — завидѣлъ Маланью, завернулъ возжу, подошелъ поиграть, другіе побросали, со всѣми смѣется. Такъ до завтрака пробалясничали бы, кабы не прикащикъ верхомъ.
— Что вы, сукины дѣти, такіе сякіе, короводы водить.
Рысью на нихъ запустилъ, такъ пашня подъ копытами давится, грузный человѣкъ былъ.
— Вишь бляди, въ завтракъ на покосъ идутъ. Я васъ.
Да какъ Маланьку призналъ, такъ и сердце прошло, самъ съ ней посмѣялся.
— Вотъ я, — говоритъ, — тебя мужицкій урокъ допахать заставлю.