— Мне всё равно, я при всех скажу, говорил почти громко Николай: — что у тебя дурное сердце и что ты находишь удовольствие вредить людям.
Окончив это дело, Николай, еще дрожа от волнения, отошел в дальний угол комнаты, где стояли Борис с Пьером. Он сел подле них с решительным и мрачным видом человека, который теперь на всё готов и к которому лучше не обращаться ни с каким вопросом. Пьер однако со всегдашнею рассеянностью, не замечая его состояния души и находясь в самом благодушном состоянии, которое было усилено еще приятным впечатлением музыки, которая всегда сильно действовала на него, несмотря на то, что он никогда не мог взять не фальшивя ни одной нотки, Пьер обратился к нему: —
— Как вы славно спели! — сказал он.
Николай не отвечал.
— Вы каким чином поступаете в полк? — спросил он, чтобы спросить еще что-нибудь.
Николай, не соображая, что Пьер был нисколько не виноват в неприятности, сделанной ему Верой и в надоевшем ему приставании Жюли, зло посмотрел на него.
— Мне предлагали хлопотать о зачислении меня камер-юнкером, и я отказался, потому что хочу быть обязанным только своему достоинству положением своим в войске… а не сесть на голову людям достойнее меня. Я иду юнкером — прибавил он, очень довольный тем, что сразу умел показать новому знакомому свое благородство и употребить военное выражение: сесть на голову, которое он только что подслушал у полковника.
— Да, мы всегда спорим с ним, — сказал Борис: — я не нахожу ничего несправедливого поступить прямо майором. Ежели ты недостоин этого чина, — тебя выключат, а достоин, то ты скорее можешь быть полезен.
— Ну, да ты дипломат, сказал Николай. — Я считаю это злоупотреблением для себя, и не хочу начинать злоупотреблением.
— Вы совершенно, совершенно правы, сказал Пьер. — Что̀ это, музыканты? Танцовать будут? — робко спросил он, услышав звуки настроиванья. — Я ни одному танцу никогда не мог выучиться.