"Ему уж представляется милый Никольский дом, - думала я, глядя на него, и утренний кофе в светлой гостиной, и его поля, мужики, и вечера в диванной, и ночные таинственные ужины. Нет! - решила я сама с собой, - все балы на свете и лесть всех принцев на свете отдам я за его радостное смущение, за его тихую ласку". Я хотела сказать ему, что не поеду на раут и не хочу, когда он вдруг оглянулся и, увидав меня, нахмурился и изменил кротко-задумчивое выражение своего лица. Опять проницательность, мудрость и покровительственное спокойствие выразились в его взгляде. Он не хотел, чтоб я видела его простым человеком; ему нужно было полубогом на пьедестале всегда стоять передо мной.
- Что ты, мой друг? - спросил он, небрежно и спокойно оборачиваясь ко мне.
Я не отвечала. Мне было досадно, что он прячется от меня, не хочет оставаться тем, каким я любила его.
- Ты хочешь ехать в субботу на раут? - спросил он.
- Хотела, - отвечала я, - но тебе это не нравится. Да и все уложено, прибавила я.
Никогда он так холодно не смотрел на меня, никогда так холодно не говорил со мной.
- Я не уеду до вторника и велю разложить вещи, - проговорил он, - поэтому можешь ехать, коли тебе хочется. Сделай милость, поезжай. Я не уеду.
Как и всегда, когда он бывал взволнован, он нервно стал ходить по комнате и не глядел на меня.
- Я решительно тебя не понимаю, - сказала я, стоя на месте и глазами следя за ним, - ты говоришь, что ты всегда так спокоен (он никогда не говорил этого). Отчего ты так странно говоришь со мной? Я для тебя готова пожертвовать этим удовольствием, а ты как-то иронически, как ты никогда не говорил со мной, требуешь, чтоб я ехала.
- Ну что ж! Ты жертвуешь (он особенно ударил на это слово), и я жертвую, чего же лучше. Борьба великодушия. Какого же еще семейного счастия?