— Теперь, князь, уж нельзя оставаться после поверки. Надо уходить.
Нехлюдов, зная, что это значит, подошел к нему и сунул ему приготовленные три рубля.
— Ну, что же с вами делать! Посидите еще.
Старшой хотел уходить, когда вошел другой унтер-офицер и вслед за ним высокий, худой арестант с подбитым глазом и редкой бородкой.
— Я насчет девчонки, — сказал арестант.
— А вот и батя пришел, — послышался вдруг звонкий детский голосок, и беловолосая головка поднялась из-за Ранцевой, которая вместе с Марьей Павловной и Катюшей шила девочке новую одежду из пожертвованной Ранцевой юбки.
— Я, дочка, я, — ласково сказал Бузовкин.
— Ей тут хорошо, — сказала Марья Павловна, с страданием вглядываясь в разбитое лицо Бузовкина. — Оставьте ее у нас.
— Барыни мне новую лопоть[75] шьют, — сказала девочка, указывая отцу на работу Ранцевой. — Хорошая, кра-а-асная, — лопотала она.
— Хочешь у нас ночевать? — сказала Ранцева, лаская девочку.