— Dieu preserve[34], — отвечал деверь, с своей обычной, несколько преувеличенной учтивостью подвигая ей кресло. — Ça ne vous dérange pas?[35] — сказал он, вынимая папиросу.
— Вот что, Мишель, я не буду говорить ничего неприятного, я только хотела сказать об Лизаньке.
Михаил Иваныч вздохнул, очевидно от боли, но тотчас же справился и, улыбаясь усталой улыбкой, сказал:
— Разговор с тобой может быть для меня об одном предмете, именно о том, о котором ты хочешь говорить, — сказал он, не глядя на нее и, очевидно, избегая даже названия предмета разговора.
Но толстенькая, кругленькая, миловидная невестка не смутилась и, тем же добрым, умоляющим взглядом своих голубых глаз продолжая смотреть на Михаила Ивановича, сказала, так же, и еще более, чем он, тяжело вздыхая:
— Мишель, mon bon ami[36], пожалейте ее. — Она, как всегда говоря с деверем, сбивалась на «вы». — Ведь она человек.
— Я никогда не сомневался в этом, — с неприятной улыбкой отвечал Михаил Иванович.
— Она дочь.
— Была. Да. Но, милая Алин, к чему эти разговоры?
— Мишель, милый, повидайте ее. Я хотела сказать вам только то, что тот, кто виноват во всем…