Благодарю вас за эскиз вашей новой картины, которая, как большинство ваших картин, совмещает идею общего значения с действительностью*.
Ваш друг
Лев Толстой.
239. В. Г. Черткову
1909 г. Октября 22. Ясная Поляна.
Нынче волнительное, хорошо волнительное утро. Сейчас только вернулся с деревни, где ходил смотреть проводы молодых ребят, везомых на ставку. Залихватская гармония с песней и приплясыванием, и завывания баб, и удивление и участие ребятенок, и тихие слезы стариков отцов. — А этот чей? — спросил я, указывая на высокого стройного молодца, у старика, знакомого мне, Прокофья.
— Мой, — и захлюпал и зарыдал. И я тоже, как и теперь, плачу, вспоминая это. Это одно впечатление*, другое — вашего прекрасного, истинно дружеского, и не дружеского, моего лучшего я, письма. Разумеется, вы во всем, — кроме несоответствующей действительности важности, которую вы приписываете мне, — во всем правы. Спасибо вам, милый друг. Да и нечего благодарить, потому что знаю, что вам хорошо любить меня, как и мне вас. Вот и все пока.
Л. Т.
22 октября.
Я рад теперь, что написал вам в минуту моей слабости. Это вызвало ваше такое хорошее, бодрящее письмо*.