Близится изображение победы. Заново проверяется, как изменились герои, прошедшие через испытание войны.
Труднее всего дались Толстому главы о том, как изменился Пьер в плену.
В третьей редакции плена появляется образ Платона Каратаева. Каратаев перестраивает сознание Пьера своей народной мудростью.
Сцена казни невинных людей, объявленных поджигателями, сламывает Пьера:
«С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось и представлялось живым, и все завалилось в кучу бессмысленного сора».
Пропала вера в «благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в бога».
Очнулся Пьер, увидав разувавшегося Каратаева. Он увидел и, как ему показалось, понял основы иного, народного, не государственного и не личного самосознания.
Образ Платона Каратаева отличается от других образов, созданных Толстым, и само собой возникает вопрос о происхождении этого типа.
Образ построен на одной черте, последовательно проведенной: черта эта — «круглость», «законченность» и «спорость».
Про Каратаева сказано: «аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим движеньями, разувшись, человек развесил свою обувь на колышки…» и дальше: «Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях…»