— Базикаты это все равно, что цвэнькаты, — смеясь, ответил за радиста старший писарь Батюшкин, работавший в последние дни в землянке Чуенко. — Розумиешь?
— Ни, нэ розумию. Петро, ты же обещал меня украинской мове в совершенстве обучить. Где же твое обещание? — подзадоривал Мгеладзе радиста.
— Та видчипэсь ты, Арчил, — проворчал Чуенко, но голос его уже повеселел немного.
— А цвэнькаты, — невозмутимо продолжал пояснять Батюшкин, у которого сегодня тоже было хорошее настроение, — означает ляпаты без глузду языком.
— Ото добрэ Василь Федорович по-украинськи балакает! — не выдержав, рассмеялся Чуенко.
— Вот теперь у тебя та физиономия, — весело воскликнул Мгеладзе. — А то была кислятина какая-то. Смотреть тошно.
— Что-то вы, однако, уж очень разболтались, хлопцы, — заметил Батюшкин. — Проверьте-ка лучше, не сбилась ли настройка.
— Рано ще, — ответил Чуенко. — Вчера тилькы в трэтей годыне той тип признаки став выявляты.
— Ну, вчера в третьем часу, а сегодня, может быть, и в двенадцатом, — заметил Батюшкин, — так что будьте начеку.
Время шло медленно, а в эфире попрежнему все было спокойно. В первом часу заглянул в землянку подполковник Сидоров и спросил: