Движение прекратилось, и как раз в тот момент, когда налетел порыв ветра. Шперлинг захихикал про себя:
— Плохо, русский! Очень плохо. Надо следить за природой. Я бы так не полз! Сейчас ты будешь наказан за глупость!
Он навел винтовку в то место, где только что предательски шевелился бурьян.
Прошло минуты две. Бурьян больше не шевелился.
«Остановился или же приполз на место? — размышлял Шперлинг. — Так или иначе теперь он никуда не денется. Теперь он — мой. Младенец! Он и не подозревает, что участь его решена. Это будет у меня триста двадцать шестой».
В самом деле, русский, очевидно, ничего не подозревал: через некоторое время он снова пополз потихоньку.
Но Шперлинг был не мальчишка, стрелять он не спешил: цель оставалась все же невидимой; надо ее увидеть, чтобы ударить наверняка — Шперлинг не пускает пули на ветер! Он заметил, что в одном месте бурьян реже, и это место — как раз на пути ползущего. Там меж стеблей должно что-нибудь показаться.
Он не ошибся. Очень скоро сквозь стебли стало видно что-то зеленовато-желтое. Опытный глаз снайпера легко распознал, что это — спина человека в русской летней гимнастерке. Не спеша, он выстрелил в движущуюся спину и стал смотреть в бинокль. С удивлением он увидел, что русский продолжает ползти. Неужели он так легко ранен? Ну, что ж, надо добить!..
Шперлинг выстрелил еще раз.
Человек продолжал ползти.