Труднее всего было перебраться через стрелковую траншею, где, конечно, были немецкие солдаты. Тут уж саперы ничем не могли помочь снайперам и разведчикам. Но сержант Силантьев не считал это дело трудным — было бы только темно. А ночь была темная-темная. Только в такую ночь и можно было предпринять дерзкую вылазку в стан противника.
Силантьев хорошо знал, где находятся ночью немецкие часовые и как они себя ведут; никто лучше его не умел бесшумно снять вражеский пост.
Но сейчас снимать часового в стрелковой траншее не следовало — его исчезновение вызвало бы тревогу у врагов.
Все пятеро залегли под самым бруствером. Через несколько минут они ясно услышали позевывание, сопенье и кряхтенье, потом вправо от них что-то слабо забелело над бруствером. Так белеет во тьме лицо человека, то расплываясь в ней, то вырисовываясь чуть яснее. Очевидно, гитлеровец тщетно пытался разглядеть что-нибудь впереди. Снайперы и разведчики отползли в сторону метров на тридцать, осторожно перелезли через бруствер, спустились в траншею и стали пробираться к ближайшему ходу сообщения. Наткнулись на нескольких опавших немцев. Волжин задел за чьи-то длинные ноги.
Снизу послышалось сонное ворчанье:
— Осторожней, скотина! Кого это впотьмах черт носит?
Но произнесший эти слова немец сейчас же снова захрапел. Гитлеровцы спали крепко и спокойно — под охраной недремлющих часовых, за колючей проволокой, рогатками и минными полями.
Вот, наконец, и ход сообщения — узкий земляной коридор, облицованный жердями. В эту ночную пору он безлюден, по нему можно безопасно проникнуть в глубь расположения противника.
Разведчики двигались быстро, но бесшумно: они умели ходить по-кошачьи. Снайперы старались подражать им, не ступая на пятки и легко ставя ноги. Силантьев шел впереди, осторожно прислушиваясь. Вдруг он остановился и предупредил тихонько:
— Идут навстречу. Приготовиться!