— Бламанже-то, бламанже рюс, са ва? Бьен? — фыркая, переводил Удалов. — Закусон, значит, как оно? Ордевр рюс, бьен?
— C'est ça? (Вот это?) — догадался француз, указывая на свою рану. — Merçi, vous êtes blen aimable. Je suis regalé de votre bonne chère. Etes vous content pour votre part? (Спасибо, я в восторге от вашего угощения. А как вы, месье, довольны вы, с своей стороны?)
И, добродушно смеясь, француз указал на затекший глаз Удалова. Тот так и покатился.
— Дя, а дя! — Давясь смехом, Удалов повернул голову к боцману: — А ведь понял! Здорово я могу по-ихнему? Понял ведь! Угостили, говорит, мерси, рыгале от вашего угощенья напало, а?.. Обходительный народ! — со вздохом добавил он успокаиваясь.
— Да побойсь ты бога, ирод! — прохрипел старик. — Его, как свинью связанную, везут, а он смешки строит. Ведь тут воинская честь страдает! Али ты отечеству не воин?
3. В плену
Пленных моряков привезли на бриг и, поместив в каюту, развязали, заперли и к дверям приставили часовых. В тесной каюте было темно, иллюминатор был закрыт по-штормовому.
— Чего сделают с нами, господин боцман? — робко, шепелявя, спросил Попов. (В свалке, несмотря на его нейтралитет, ему сломали два зуба.)
— Чего бог даст, заячья твоя душа, — отвечал старик.