С. Н. указывал, однако, что при условии бюрократического режима такая реформа никогда не получит достаточной широты и прочности, "не будет тем народным делом, каким она должна быть"… и это одно уже должно служить залогом осуществления той политической реформы, без которой немыслимо наше дальнейшее государственное существование.
К ГЛАВЕ 4-й
Приложение 36.
Настроение С. Н. по поводу его выступления 6-го июня нашло себе живое выражение в письме, написанном им вскоре после возвращения из Петербурга одному из сотрудников "Московской Недели", находившемуся в то время заграницей. Письмо это, по счастливой случайности, не было отослано, и княг. П. В. хранила его в качестве исторического документа.
"Многоуважаемый Г. Б.! Не мог Вам ответить немедленно, потому что мы живем в такой суете и толчее, в которой впечатления быстро сменяются в калейдоскопической игре: разбираться в них, записывать их, воспроизводить их, становиться на точку зрения читателей будущих времен — чрезвычайно трудно: sub specie aeternitatis — это калейдоскоп, а с точки зрения времени — пожалуй, тоже калейдоскоп: ничего особенно занимательного, не более того, что дает каждый день, каждый съезд, каждое собрание.
Ни до, ни после "знаменательного свидания", я "никаких иллюзий" себе не делал, никаких непосредственных надежд не питал. Я выполнял натуральную повинность и вначале сильно сердился на то, что меня повезли и заставили исполнять "соло". Но при том и до и после, если у меня не было "непосредственных надежд", у меня была и есть уверенность в том, что правда на нашей стороне, и что нет другого нормального выхода из положения, как то, чтобы обратиться к нам, к тем "земским общественным силам", которые одни могут "строить" теперь… Это я тоже сказал в своей речи, хотя забыл второпях включить это в ее текст, который нас просили восстановить на другой день: в тот момент, когда я говорил, мне удалось возбудить в моем собеседнике минутное впечатление в этом смысле. Я полагаю, что оно было минутным, во всяком случае, кратковременным.
Что поделаешь против абулии, да еще при наличии подавляющей массы ежеминутных, повседневных влияний совершенно другого характера? Но в самый момент, в самый день произведенное впечатление было несомненно сильное и заметное. Вместо заготовленного ответа нам было сказано: "От сегодняшнего дня и впредь "вы будете моими помощниками", а затем "народное представительство ляжет в основу единения Царя с народом", причем, однако, и то и другое выражение было вычеркнуто и заменено на следующий день… Вот Вам суть анекдота! Другие анекдотические подробности, доставившие мне художественное наслаждение, например, беседа с Иваном Ильичем (Петрункевичем) — непередаваемы! — тут надо было бы произвести несколько моментальных снимков, чтобы передать мимику. Иван Ильич застыл в виде совы, а его собеседник имел вид оробевшего ребенка, беседующего с "нехорошим дядей".
"Я чувствовал, что и в эту минуту он меня не любит", — вот слова, которые ему приписывали потом.
В течение некоторого времени мои близкие передавали мне отголоски произведенного нами впечатления. Да и по отношению к нам "сфер" видно было, что оно было произведено несомненно, и то, что оно должно было расплыться, хотя это, по существу, не меняет дела, другого выхода нет, и в конце концов придется "пойти в Каноссу". Самый факт нашего приема об этом свидетельствует, и накануне нашего приема наш собеседник прочел в "Le Matin": "il faudra qu'il y passe!" и принял нас.
Но вот за что я не поручусь, не развратятся ли, не революционизируются ли окончательно самые земские и общественные "строители" до тех пор? — потому что до точки кипения осталось лишь немного градусов, и все последние съезды и собрания представляют несомненно опасные признаки. Вам издали это должно быть виднее. Волна, поднимающаяся снизу, и глупые дразнящие меры сверху делают свое дело и заставляют людей терять не только государственный, но и здравый смысл. Это уж не анекдот, к сожалению, и если здесь приходится говорить о впечатлениях, то это впечатления тревожного сна при высокой температуре или впечатление метели, заметающей дорогу.