Находка пошла за огурцами, а «фотограф» взял свечу, чтобы посветить ей. Девочка спешила.
Анч помог девочке поднять ляду[3] и, засветив огарок, полез за ней по тонким, шатким ступенькам лестницы. На второй ступеньке он остановился. Находка уже стояла на дне погреба и, склонившись над кадкой, выбирала огурцы. Внезапно, ее провожатый вылез наверх, бросил свечу, которая, падая, погасла, и потянул лестницу. Анч успел вытащить ее раньше, чем девочка опомнилась. Находка осталась в глубокой, темной и сырой яме. Девочка вскрикнула и замолчала.
Анч опустил ляду, набросал сверху несколько охапок сухого тростника и камней и спокойно вошел в дом.
— Так будет лучше, — пробормотал он. — Кто знает, что она в сенях услышала и что поняла!
Он вошел в комнату, оперся рукою о стол и громко проговорил:
— Пора отчаливать!
Собрав свои вещи, он сжег какие-то бумаги, выбросил из чемодана белье, верхние сорочки, запасную пару обуви, остатки фотобумаги, обложку для альбома и, в последний раз осмотрев комнату, перекинул через плечо фотоаппарат, плащ, взял портфель профессора и вышел из дома Ковальчука.
Солнце, приближаясь к горизонту, золотило на западе морскую даль. Музыканты, очевидно, отдыхали — из выселка не долетало никаких звуков.
Неизвестно, кричала ли Находка, запертая в погребе, — Анч не думал о ней. Отворив калитку, он окинул прощальным взглядом двор, махнул рукой Разбою, который грыз кость возле свинарника, и пошел без дороги, прямиком, на юго-восточное побережье острова.
Он отошел уже далеко от двора, когда услышал лай Разбоя. «На кого он лает?» Анч прислушался. Лай повторился. Но вот пес замолчал. Что бы это могло значить? Неужели вернулся с кем-нибудь Ковальчук?