Онъ знаетъ и свою долю въ общемъ дѣлѣ; онъ беретъ ее, не упиваясь мечтами о героизмѣ; онъ не титанъ, поднимающій на плечи міръ; онъ просто честный человѣкъ, получившій даръ пѣсенъ. "Увы, рубка -- дѣло трудное",-- говоритъ онъ, призывая тѣнь Андре Шенье научить его быть гражданиномъ, не измѣняя искусству, поэтомъ, не измѣняя долгу гражданина. "Героическій призывъ звучитъ звончѣе въ риѳмѣ. Можно быть поэтомъ и гражданиномъ, Орфеемъ, Амфіономъ и Тиртеемъ". Пѣснь есть дѣло, когда "поэтъ идетъ впереди братьевъ и заставляетъ на голосъ свой склоняться и разступаться дебри лѣсныя, дикихъ звѣрей укрощаться, мраморъ двигаться, а героевъ выступать защитниками каждаго честнаго дѣла".
Сюлли Прюдомъ.не былъ ни Орфеемъ, ни Амфіономъ, ни Тиртеемъ; музѣ его не доставало властнаго, неотразимаго обаянія, чары котораго переживаютъ вѣка; но онъ несомнѣнно принадлежитъ къ числу поэтовъ, имѣющихъ прочное значеніе и оно тѣмъ болѣе будетъ рости, чѣмъ болѣе идеи, вдохновлявшія музу его, будутъ овладѣвать обществомъ. Англія вспомнила Шелли въ то время, когда даже консерваторы тори заговорили о справедливости и землѣ для народа. Теперь во Франціи, да и вездѣ, Сюлли Прюдомъ можетъ разсчитывать только на кругъ читателей, которые, какъ и онъ, искали правды и скорбѣли душой о судьбахъ человѣчества. Бойкій поэтъ-жанристъ, умѣющій набросать яркія сценки дѣйствительной жизни, или мелодраматическій разскащикъ вродѣ Könne всегда найдутъ многочисленный кругъ читателей, которые отзовутся о поэзіи Сюлли Црюдома: c'est beau, c'est profond, но читать его не будутъ. Отвлеченность, т.-е. преобладаніе внутренняго надъ внѣшнимъ, преобладаніе идейнаго элемента надъ образностью, стоитъ между поэтомъ и читающею массой. Но масса читающей публики не читаетъ и Шелли; она читаетъ Гёте несравненно менѣе, чѣмъ какого-нибудь Гейзе, хотя восторгается, приличія ради, и Шелли, и Гёте; масса цѣнитъ въ Шиллерѣ только общедоступный потрясающій драматизмъ. Для мыслящаго читателя поэзія Сюлли Прюдома имѣетъ и долго будетъ имѣть значеніе исповѣди душевнаго кризиса, въ которомъ ростетъ и зрѣетъ человѣкъ, изъ котораго онъ выходитъ съ символомъ вѣры и жаркимъ одушевленіемъ на работу во имя любви и правды.
Поэтъ самъ пережилъ этотъ кризисъ -- не мечтою, не объективно, какъ художникъ; онъ пережилъ его всѣми нервами существа своего и оттого даже въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ остается наиболѣе спокойнымъ и холоднымъ, онъ производитъ впечатлѣніе искренностью и задушевностью своею. Вотъ почему муза его имѣетъ глубокое воспитательное значеніе для молодаго поколѣнія, которое ищетъ правды и такъ чутко на искренность.
Можно пожалѣть о томъ, что не всегда сила и огонь выраженія отвѣчаютъ богатству выраженія, что кропотливая выработка формы, такъ много расхолаживающая порывъ поэзіи, явилась слѣдствіемъ благоговѣйнаго пониманія миссіи поэта Сюлли Прюдомомъ, его уваженія къ слову, какъ къ формѣ, облекающей мысль, и преувеличенной скромности, переходившей въ недовѣріе къ себѣ. Муза Сюлли Прюдома напрашивается на сравненіе съ актеромъ, средства котораго ниже концепціи его. Поэтъ хорошо сознавалъ это и это сознаніе было его пыткой. Но, какъ актеръ со средствами сравнительно бѣдными, по отношенію къ концепціи его, можетъ передать болѣе жизненныхъ идей, нежели актеръ съ богатыми средствами и бѣдною концепціей, такъ и Сюлли Прюдомъ для другихъ поэтовъ-избранниковъ, переживающихъ вѣка, будетъ источникомъ, изъ котораго они почерпнутъ мотивы будущихъ пѣсенъ. Въ минуту сомнѣнія въ своихъ силахъ онъ сказалъ: "Пусть пѣснь моя воскреснетъ въ другомъ сердцѣ, прозвучитъ и будетъ любима".Если иныя пѣсни его должны воскреснуть въ другомъ сердцѣ, чтобы быть любимыми, за то многія любимы сами по себѣ и одна изъ лучшихъ, это -- благословеніе его будущимъ поэтамъ: "Вы узнаете многое, вы выскажете это болѣе прекрасными звуками. Когда пѣсни ваши освятятъ высокіе помыслы, мы будемъ уже давно въ могилахъ и отъ насъ уцѣлѣетъ одинъ лишь вылинялый и холодный лоскутъ нашихъ твореній. Вспомните тогда, что мы пѣли цвѣты и любовь въ вѣкѣ, полномъ тьмы, при смертоносномъ бряцаньи оружія,-- пѣли для тревожныхъ сердецъ, оглушенныхъ этимъ бряцаньемъ. Пожалѣйте пѣсни наши, въ которыхъ трепетало столько волненій и страданій, вы, которымъ будутъ внимать лучше, чѣмъ внимали намъ, и которые въ счастливые дни будете пѣть пѣсни безъ слезъ".
М. Цебрикова.
"Русская Мысль", кн II , 1887