Нравственное воспитаніе.
Какъ опредѣлить нравственность? Этотъ вопросъ поднималъ много споровъ и его рѣшали на основаніи разныхъ системъ. Догматики считали нравственными лишь тѣ поступки, которые согласовались съ ихъ воззрѣніями, какихъ бы безчеловѣчныхъ и гибельныхъ по своимъ послѣдствіямъ поступковъ не вызывали эти воззрѣнія. Женщина, принесшая дровъ на костеръ Гусса, считала свой поступокъ богоугоднымъ. Многіе изъ преслѣдователей Новикова, губя его, совершенно искренно воображали, что исполняютъ долгъ честныхъ сыновъ отечества. Понятіе о нравственности всегда находилось въ зависимости отъ той степени умственнаго развитія, на которой стояло общество и, основываясь на примѣрахъ прошедшаго, можно смѣло утверждать, что настанетъ время, когда многіе поступки, считающіеся нравственными въ настоящее время, будутъ строго осуждены потомствомъ, какъ поступки безнравственные. Человѣчество успѣло выработать извѣстное число нравственныхъ правилъ, правила эти неизмѣнны уже многіе вѣка, и не смотря на то, соображаясь съ этими правилами, оно дѣлаетъ и дѣлало важныя ошибки, впадало въ гибельныя заблужденія. Понятія о нравственности того дли другаго поступка измѣняются сообразно съ временемъ, съ нравами страны. Какой же критерій принять для оцѣнки нравственности? Спенсеръ отвѣчаетъ на этотъ вопросъ съ практической точки зрѣнія. "Всѣ теоріи нравственности, изъ какого бы начала не исходили онѣ, согласны въ одномъ, что всякое поведеніе хорошо, если сумма его результатовъ -- отдаленныхъ или близкихъ -- благодѣтельна, и что всякое доведеніе дурно, если сумма его результатовъ -- отдаленныхъ или близкихъ -- вредна". И такъ, критеріумомъ поступковъ человѣчества должна быть большая или меньшая степень пользы или вреда, наносимыхъ этими поступками. Поступки бываютъ двоякаго рода въ отношеніи собственной личности и въ отношеніи общества. Что общество чувствуетъ себя оскорбленнымъ нанесеннымъ ему вредомъ, или благодарнымъ за принесенную пользу -- вполнѣ естественно; но оно, сверхъ того, своимъ уваженіемъ или осужденіемъ считаетъ себя вправѣ контролировать и тѣ поступки, которыми человѣкъ приноситъ пользу или вредъ и собственной личности. Каждое общество выработало себѣ извѣстныя правила нравственности и требуетъ, чтобы каждый изъ его членовъ сообразовался съ ними. Но масса общества всегда и во всѣхъ странахъ крѣпко держится рутины, многихъ суевѣрій и предразсудковъ, которые отжили свой вѣкъ; болѣе здравыя понятія, выработанныя наукою и требующія болѣе совершенной нравственности, всегда бываютъ сначала удѣломъ незначительнаго меньшинства, пока постепенно захватывая все большій и большій кругъ, онѣ не станутъ достояніемъ массы, -- эта истина, доказанная всѣмъ прошедшимъ человѣчества. Что же дѣлать? сообразовать ли теорію нравственнаго воспитанія съ понятіями и требованіями массы я тѣмъ упрочивать ея предразсудки, суевѣрія и заблужденія, передавая ихъ подрастающему поколѣнію какъ истины, или сообразовать эту теорію съ здравыми понятіями, выработанными наукой, которыя въ ваше время составляютъ достояніе болѣе развитаго меньшинства? Отвѣтъ ясенъ: человѣчество должно идти впередъ и дѣло воспитанія облегчать ему эти шаги. На это могутъ возразить, что подобная система воспитанія произведетъ идеальнаго человѣка, который окажется непригоднымъ для жизни; что слишкомъ строгая честность, слишкомъ возвышенное нравственное мѣрило поступковъ сдѣлаютъ ему жизнь невыносимой и даже невозможной? Но какъ бы ни была совершенна теорія воспитанія, она никогда не можетъ создать подобнаго человѣка, по той причинѣ, что она прилагается къ дѣлу людьми, членами того же общества, которые какъ бы высоко не стояли они надъ его уровнемъ, все-таки продуктъ его жизни и не могутъ оторваться отъ нея на столько чтобы дѣти, воспитываемыя по ихъ теоріи, оказались людьми совершенно непригодными для жизни. Но и въ этомъ уровнѣ все относительно, переходъ отъ зла къ добру состоитъ изъ множества степеней; для взяточника, который беретъ и съ праваго и виноватаго -- идеалъ человѣкъ, который не возьметъ взятки за неправое дѣло, но не откажется отъ благодарности за правое; для эксплуататора, усчитывающаго половину платы за работу -- идеалъ тотъ, кто усчитываетъ одну восьмую. На какой бы низкой ступени ни стоялъ человѣкъ, все-таки онъ способенъ видѣть по крайней мѣрѣ ступень, находящуюся непосредственно надъ нимъ, и сознавать хотя по временамъ всю униженность своего положенія; онъ будетъ при воспитаніи указывать дѣтямъ на высшую ступень; правда, указаніе это будетъ голословно, оно будетъ опровергаться его собственными поступками, и если бы характеръ дѣтей складывался исключительно подъ вліяніемъ родителей -- надежда на улучшеніе была бы плохая, но это вліяніе уравновѣшивается другими: вліяніемъ школы, воспитателей, того круга, въ который попадаетъ воспитанникъ, наконецъ контролемъ общества. Этотъ контроль опредѣляется уровнемъ общества; контроль зависитъ отъ господствующихъ понятій, а понятія всегда стоятъ выше практики, т. е. приложенія ихъ къ дѣлу. Эти понятія имѣютъ сильное вліяніе на впечатлительные умы юношества и оно соразмѣряетъ свои поступки съ ними; позже замѣчаетъ оно разладъ между уровнемъ понятій общества и его поступками, но привычка сообразоваться съ первыми будетъ уже сдѣлана, и оно будетъ стоять на высшей ступени, чѣмъ та, на которой стоитъ общество, и если позже обстоятельства заставятъ его спуститься на низшую, все-таки оно не опустится до той, на которой стояли предшествующія поколѣнія. Чтобы не допустить ложнаго толкованія этихъ словъ спѣшу оговориться. Изъ вышесказаннаго во все не слѣдуетъ, чтобы юношество было руководящей силой, которой должно подчиняться, которой слѣдуетъ отдать все въ руки, -- я просто подтверждаю извѣстную истину, что въ пору юности человѣкъ воспріимчивѣе ко всему доброму, честному и болѣе негодуетъ на зло, болѣе готовъ на борьбу съ нимъ по весьма естественной причинѣ: онъ еще не обтерпѣлся, не усталъ, въ немъ болѣе силъ для жизни. Съ этой истиной согласится каждый. Отчего же всякій безчестный эгоистичный поступокъ поражаетъ васъ несравненно болѣе въ юношѣ, чѣмъ въ зрѣломъ человѣкѣ? Эта воспріимчивость юношества и обезпечиваетъ постепенное улучшеніе уровня человѣческой нравственности.
Спенсеръ останавливается на этомъ критеріи поступковъ вслѣдствіе приносимыхъ ими пользы или вреда. Но жизнь человѣка слагается изъ множества разнородныхъ, сложныхъ и часто запутанныхъ отношеній; каждый поступокъ вслѣдствіе этихъ отношеній можетъ имѣть много сторонъ. Абсолютно полезныхъ поступковъ очень немного, большая часть ихъ, бывая полезными для иныхъ, оказываются вредными для другихъ. Прислушайтесь къ сужденіямъ о какомъ-нибудь поступкѣ, какой-нибудь мѣрѣ, вы услышите столько противуположныхъ толковъ, не говоря уже о людяхъ, чьи выгоды страдаютъ или выигрываютъ отъ этого поступка и чье сужденіе не можетъ быть безпристрастно, но и люди, до которыхъ этотъ поступокъ не касается, будутъ судить о немъ сообразно съ своими понятіями и осуждать или одобрять, смотря по тому на сколько онъ согласенъ съ ними. Какой же критерій принять въ этомъ случаѣ? Ясно -- довести мысль Спенсера, въ которой онъ остановился на полдорогѣ, до ея логическаго вывода. Большая или меньшая польза или вредъ какого нибудь поступка должна опредѣляться тѣмъ, кому наносится эта польза или вредъ -- меньшинству или большинству. Напр. человѣкъ, которому для прокормленія семейства не осталось другаго средства, кромѣ дѣятельности разрушающей его здоровье, поступаетъ во вредъ себѣ; но никто не скажетъ, чтобы онъ поступалъ дурно, безчестно, принося свое здоровье и жизнь въ жертву семьѣ. Если же онъ станетъ заниматься этимъ родомъ дѣятельности, потому лишь, что онъ приноситъ ему большія денежныя выгоды, которыя ему нужны на удовлетвореніе раззорительныхъ прихотей, -- каждый вправѣ осудить его какъ безумнаго и безнравственнаго человѣка. Отецъ семейства, который отказывается отъ дѣятельности, приносившей ему выгодное содержаніе, и тѣмъ обрекаетъ свое семейство на нищету и ея гибельныя и развращающія послѣдствія, потому что, по его убѣжденію, требуемая отъ него дѣятельность могла бы принести вредъ цѣлому краю -- поступаетъ честно: онъ предпочитаетъ выгоды большинства, выгодамъ меньшинства; но тотъ, который по лѣности и безпечности обрекаетъ семейство на тѣ же лишенія -- поступаетъ безнравственно. Изъ этого очевидно, что при обсужденіи какого-либо поступка надо обращать вниманіе на то, на сколько побужденія внушившія его сообразны съ пользою или вредомъ большинства.
Опредѣливъ мѣрило для оцѣнки нравственности, слѣдуетъ указать правила, которыми должно руководствоваться для нравственнаго воспитанія дѣтей. Спенсеръ находитъ, что оно идетъ объ руку съ умственнымъ, т. е. ведется плохо какъ нельзя болѣе. Родители вовсе не думаютъ объ этомъ предметѣ или воображаютъ, что все сдѣлали на него, повторяя безпрестанно дѣтямъ правила, прописной морали и умножая до безконечности приказанія, запрещенія и угрозы. Въ большинствѣ случаевъ все зависитъ отъ минутнаго расположенія духа, въ особенности у матери. Въ обращеніи съ дѣтьми не слѣдуютъ обдуманной послѣдовательной системѣ: принимаемыя мѣры -- результатъ преобладающаго чувства родителей и измѣняются ежеминутно. Если же родители не руководятся минутными побужденіями, а какими нибудь опредѣленными правилами, то правила эти перенять у прошлаго, состоятъ изъ воспоминаній дѣтства, перешли отъ нянекъ и, слѣдовательно, опредѣляются не просвѣщеніемъ, а невѣжествомъ вѣка. Это хаотическое состояніе мнѣній и пріемовъ семейнаго управленія Спенсеръ характеризуетъ словами Рихтера: "Еслибъ шаткость обширнаго класса дюжинныхъ отцовъ сдѣлалась извѣстною и была бы обкародована, какъ роспись для нравственнаго воспитанія, то вышло бы нѣчто въ родѣ слѣдующаго: первый часъ: "чистая нравственность должна быть преподаваема ребенку или мною, или учителемъ"; второй: "смѣшанная нравственность, или та, которая можетъ быть примѣнима къ личной выгодѣ"; третій: "ты малъ, а это годится только для взрослыхъ"; пятый: "главное дѣло въ томъ, чтобы ты преуспѣвалъ въ свѣтѣ и имѣлъ значеніе въ государствѣ"; шестой: "не временное, а вѣчное опредѣляетъ значеніе человѣка"; седьмой: "по этому лучше терпи несправедливость, а будь добръ"; осьмой: "но защищайся храбро, если кто нападетъ на тебя"; девятый: "не шуми, милое дитя"; десятый: "мальчикъ не долженъ сидѣть такъ покойно"; одинадцатый: "ты долженъ лучше слушаться родителей"; двѣнадцатый: "и воспитывать самаго себя". Такимъ образомъ, ежечасно измѣняя свои принципы, отецъ прикрываетъ ихъ несостоятельность и односторонность. Что же касается его жены, то она не похожа на него, даже не похожа на того арлекина, который .является на сцену съ кипою бумагъ въ каждой рукѣ и отвѣчаетъ на вопросъ о томъ, что у него въ правой рукѣ: "приказанія", въ лѣвой: "контръ-приказанія". Мать лучше можно сравнить съ великаномъ Бріаренемъ, у котораго было сто рукъ и по кипѣ бумагъ въ каждой".
Какъ ни печальна эта картина, но приглядѣвшись къ тому образу нравственнаго воспитанія, которое получаетъ у насъ большинство дѣтей, нельзя не сознаться, что она справедлива вполнѣ. Безъ строго обдуманной системы невозможно нравственное воспитаніе дѣтей; но эта система должна быть основана на строгомъ изученіи дѣтской природы и здѣсь особенно вредны какіе-нибудь предвзятые взгляды, потому что отъ вѣрной точки зрѣнія на дѣтскую природу зависитъ вѣрность и полезность системы. Поэтому въ высшей степени вреденъ по своимъ послѣдствіямъ сентиментально -- идеальный взглядъ на дѣтей. Основываясь на божественномъ происхожденіи природы человѣческой, многіе видятъ въ дѣтяхъ чистыхъ безгрѣшныхъ ангеловъ, а какъ скоро эти безгрѣшные ангелы сдѣлаютъ какой-нибудь не ангельскій поступокъ, то приписываютъ его личной испорченной волѣ ребенка, считаютъ его исключеніемъ изъ правила, чуть ли не выродкомъ и извергомъ, или постоянно закрываютъ глаза на эти проступки, на томъ основаніи, что ребенокъ не можетъ сознательно поступить дурно, и даютъ развиться его дурнымъ наклонностямъ, Точно также ошибаются и тѣ, которые думаютъ, что дѣтская природа -- бѣлая доска, на которой каждый можетъ написать, что ему вздумается; мягкій воскъ, который можно вылѣпить въ какую угодно форму. Также какъ невозможно для воспитателя перемѣнить организмъ ребенка, точно такъ же невозможно ему измѣнитъ и нравственныя свойства, обусловливаемыя этимъ организмомъ. Живаго впечатлительнаго ребенка вы не сдѣлаете холоднымъ и безстрастнымъ никакими педагогическими мѣрами; вялаго, робкаго не сдѣлаете отважнымъ и предпріимчивымъ. Все что можетъ сдѣлать воспитаніе -- это уменьшить недостатки и то въ извѣстныхъ размѣрахъ. А между тѣмъ, воспитатели очень часто задаются этими цѣлями и неудачу своихъ мѣръ сваливаютъ обыкновенно на воспитанниковъ. Всѣ недостатки, всѣ проступки дѣтей приписываются исключительно имъ; дѣтей винятъ во всѣхъ затрудненіяхъ, которыя приносятъ родителямъ и воспитателямъ ихъ собственная неразумная система воспитанія. "Въ семейной дисциплинѣ, какъ и въ общественной, вошло въ обыкновеніе взваливать всѣ пороки на управляемыхъ, а всѣ добродѣтели на управляющихъ", говоритъ Спенсеръ. Судя по безпощадности, съ которою обвиняютъ обыкновенно дѣтей, въ отношеніи къ родителямъ, и воспитанниковъ -- въ отношеніи воспитателей, можно подумать, что послѣдніе -- идеалы всевозможныхъ совершенствъ и чужды малѣйшей несправедливости, чисты отъ самаго легкаго упрека въ отношеніи первыхъ. Логично ли это? Мы знали, напр. много лѣтъ какую-нибудь женщину за пустую и ничтожную личность, которая плакала отъ испорченнаго наряда и вымещала на горничной недостатокъ поклонниковъ на балѣ, и вдругъ ей стоитъ только произвести на свѣтъ подобное себѣ существо и она становится въ отношеніи этого существа чѣмъ-то священнымъ, каждый поступокъ ея съ нимъ безупреченъ. Мы знали такого-то человѣка за несноснаго, придирчиваго, раздражительнаго холостяка, а чуть онъ сдѣлается отцомъ семейства, то всѣ недостатки его забываются, когда начинаютъ судить о его отношеніяхъ къ дѣтямъ, и угрюмость, раздражительность дѣтей -- естественное слѣдствіе его собственныхъ недостатковъ -- ставятся послѣдними въ непростительную вину, приписываются ихъ чудовищной ранней испорченности. Неужели такіе люди въ отношеніи дѣтей всегда чужды несправедливости, раздраженія? Я знала отца, который упавшему ребенку давалъ еще въ назиданіе пречуствительный толчокъ или шлепокъ; я видѣла жать, которая злобно трясла дѣвочку за руку, за то что та упавши запачкала новые панталончики. А сколько бываетъ примѣровъ дѣтей, нелюбимыхъ въ семьѣ за какой-нибудь физическій недостатокъ ила потому, что рожденье ихъ стоило матери тяжелыхъ мукъ, или просто за то, что родился ребенокъ не того пола, который желали имѣть. Я знаю одну мать, которая постоянно выставляла на посмѣшище колченогую дочку; другую, которая не иначе относилась къ сыну, какъ: "у, уродъ" за то, что тотъ постоянно смотрѣлъ запуганно изподлобья, вслѣдствіе ея собственнаго безчеловѣчнаго обращенія съ нимъ со дня рожденія; третья плевала дочери въ лицо за то, что золотуха обезобразила красивую дѣвочку и вымещала на ней разбитую надежду имѣть красавицу дочь. Это слишкомъ рѣзкія крайности. Но развѣ не случалось видѣть, что родители и воспитатели вымещали совершенно безсознательно на ребенкѣ "свое собственное дурное расположеніе духа. Дѣти одного чиновника всегда знали, когда отецъ ихъ постоянно нѣжно обращавшійся съ ними, получалъ непріятности по службѣ. "Начальникъ, распекъ сегодня, достанется намъ", говорили они. А какъ часто сердито запрещаютъ дѣтямъ не шумѣть, не потому, чтобы шумъ. ихъ мѣшалъ занятіямъ или раздражалъ больнаго, а просто потому^ что не расположены слышать шума. А оживленное движеніе, бѣготня, шумъ -- естественная потребность дѣтства и лишеніе удовлетворенія этой потребности имѣетъ вредное послѣдствіе на развитіе дѣтей, какъ физическое, такъ и умственное. Развѣ это недоказываетъ эгоизма взрослыхъ и недостатка сочувствія къ дѣтямъ? А постоянно и часто ненужное переченье, которое выносятъ дѣти, не иди туда, сиди здѣсь, сиди спокойно, что для живаго ребенка бываетъ нестерпимо даже до нервнаго раздраженія; а приказанія не смотрѣть въ окна вагона во время путешествія, что для самаго обыкновеннаго ребенка бываетъ сильнымъ лишеніемъ; отказы въ самыхъ невинныхъ желаніяхъ, упреки за приставанье съ распросами и т. п всего не перечесть, что на каждомъ шагу доказываетъ. всю небезупречность доведенія родителей и воспитателей въ отношеніи дѣтей. Все это кладетъ сѣмя будущихъ ссоръ, недостатка довѣрія, враждебныхъ отношеній, и усложняетъ трудности воспитанія дѣтей. Эти трудности бываютъ двоякаго рода: первый родъ уже указалъ вины родителей въ ихъ обращеніи съ дѣтьми, второй -- коренится въ недостаткахъ дѣтской природы. Родители, передавая дѣтямъ свой организмъ, передаютъ ему и недостатки, соединенные съ нимъ, большую или меньшую раздражительность, желчность, флегму. Наслѣдственная передача есть законъ природы: она часто усложняется передачею иныхъ особенностей организма отъ болѣе или менѣе отдаленныхъ предковъ (атавизмомъ). Дурныя страсти дѣтей -- доказательство присутствія тѣхъ же страстей въ родителяхъ. Врожденное сѣмя усиливается примѣромъ. "Злая дѣвочка, въ кого только ты уродилась"? говорила одна мать дочери, осыпая ее ругательствами, на что та весьма основательно отвѣчала: "въ васъ, мамаша". Эти врожденные недостатки, усиленные примѣромъ, -- серьезная трудность, съ которою можно бороться только терпѣніемъ, самообладаніемъ и устраненіемъ дурнаго примѣра.
Многіе родители, руководясь безнравственностью аскетизма, какъ называетъ его Спенсеръ, считаютъ долгомъ своимъ и въ нравственномъ отношеніи слѣдовать той же методѣ закаливанья. "Жизнь сурова; послѣ нѣжности и любви семейной, она покажется невыносима дѣтямъ; лучше пріучать ихъ съ первыхъ годовъ", говорятъ они, не принимая въ разсчетъ силъ ребенка. Этимъ закаливаньемъ они преждевременно раздражаютъ его и дѣлаютъ неспособнымъ спокойно и твердо выносить ожидающую его суровость жизни. И безъ закаливанья, собственные недостатки родителей, давленіе внѣшней жизни, черезъ нихъ отражающееся на ребенкѣ, разныя мелкія и крупныя огорченія, которыя судьба посылаетъ ребенку, какъ-то: болѣзнь, лишеніе удовольствія, разлука съ любимыми людьми, будутъ для него достаточной подготовкой къ суровости жизни. Изъ этого слѣдуетъ, что дѣтямъ въ семейной жизни необходимо видѣть болѣе высокій идеалъ любви, согласія и честныхъ отношеній, чѣмъ тотъ, который ожидаетъ ихъ въ жизни; иначе раннее закаливанье, если не озлобитъ ихъ, то пріучитъ относиться равнодушно ко злу, что еще печальнѣе. Опредѣливъ нравственный идеалъ, къ которому слѣдуетъ вести дѣтей, нужно знать какими средствами достигается цѣль. И при нравственномъ воспитаніи слѣдуетъ руководиться тѣми же средствами, основанными на строгомъ изученіи дѣтской природы, какъ и при умственномъ. Нужно какъ можно менѣе говорить и какъ можно болѣе наводить ребенка на честное чувство, хорошій поступокъ. Нравственность есть сумма хорошихъ привычекъ, привитыхъ съ дѣтства. День за днемъ, незамѣтно, медленной, но постоянной работой воспринятыхъ впечатлѣній, слагается характеръ ребенка. Аскетическій взглядъ при этомъ тѣмъ болѣе вреденъ, что, всходя отъ понятій о преступности человѣчества и стремясь вырывать съ коряемъ дурныя страсти, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ уничтожитъ и нравственныя силы, составляющія личность ребенка. Страсти -- силы души и, смотря по тому, въ какую сторону онѣ направлены, бываютъ благотворны или вредны, какъ огонь, который сдержанный и направленный, служитъ на пользу человѣчества, а вырвавшись изъ границъ бываетъ причиной раззоренія и гибели. Это старая истина. Каждое качество, перешедшее за извѣстную черту бываетъ порокомъ. Гнѣвъ, направленный на мелочи, возбуждаемый ежеминутно -- отвратительный недостатокъ, отравляющій жизнь; но гнѣвъ, какъ негодованіе противъ неправды и зла, поднимающій человѣка на; борьбу съ ними -- честная сила, и жалокъ тотъ, кто не способенъ испытывалъ такого гнѣва. Осторожность и осмотрительность передъ каждымъ шагомъ -- драгоцѣнныя качества, избавляющія отъ многихъ ошибокъ въ жизни; но та же осторожность и осмотрительность доведенныя до крайности, превращаются въ жалкую нерѣшительность и трусливость передъ каждымъ шагомъ, заставляютъ терять удобное время для дѣйствія и становится причиной многихъ ошибокъ. Каждое качество или чувство, перешедшее за извѣстную черту, становится недостаткомъ; все дѣло въ томъ, чтобы замѣтить эту черту и направлять къ ней ребенка. Безпрестанныя повторенія правилъ прописной морали никогда не достигнутъ этой цѣли -- оттого, что слова забываются; забытое поученіе вызываетъ упрекъ въ невниманіи, въ которому часто примѣшивается со стороны воспитателей, чувство оскорбленнаго самолюбія: въ этой забывчивости, вызванной безпрестанными, надоѣдающими повтореніями онъ видитъ неуваженіе къ своей личности. "Я говорю, а тебѣ и дѣла нѣтъ", вотъ слова, которыя раздаются съ утра до вечера и которыя еще болѣе пріучаютъ ребенка съ неуваженію и пренебреженію замѣчаній воспитателя, Отъ замѣчаній переходятъ къ угрозамъ, отъ угрозъ къ наказаніямъ; а между тѣмъ, пріученный нравоученіями не обращать вниманія на слова старшихъ, ребенокъ не слушаетъ угрозъ; когда перейдутъ къ наказаніямъ, недостатки его укоренятся уже на столько что, забывъ непріятность, причиненную ими, онъ опять сдѣлаетъ тотъ же проступокъ и тогда будутъ вынуждены усиливать мѣру наказаній. Чѣмъ живѣе и энергичнѣе ребенокъ, тѣмъ скорѣе онъ будетъ забывать наказаніе, потому что свойство всѣхъ живыхъ и энергическихъ натуръ скоро отрѣшаться отъ всякихъ тяжелыхъ впечатлѣній, и тѣмъ скорѣе вызоветъ новое наказаніе. Наказанія станутъ, наконецъ, такъ часты и достигнутъ той степени, которая станетъ невыносима для ребенка: жизнь его будетъ отравлена, онъ озлобится и между нимъ и воспитателемъ завяжется борьба, исходъ которой всегда будетъ гибеленъ для ребенка. Осилитъ-ли воспитатель, эта побѣда будетъ куплена цѣной подавленной личности ребенка; отступитъ-ли онъ передъ усиленной степенью наказанія, которая могла бы еще подѣйствовать на ребенка, обтерпѣвшагося къ болѣе слабымъ степенямъ, ребенокъ пойметъ, что побѣдитель онъ и вліяніе воспитателя будетъ разрушено.
Какъ же должно вести ребенка? Тѣмъ путемъ, который указываетъ сама жизнь. Каждый поступокъ влечетъ за собой свое неизбѣжное слѣдствіе: это испыталъ каждый. Промотавпій на пустяки деньги, мы бываемъ наказаны лишеніями необходимыхъ предметовъ, на которые были назначены эти деньги. Репутація неаккуратности и безчестности лишаетъ возможности получить мѣсто. Гувернанка, плохо знающая свой предметъ, не найдетъ занятій. За неосторожность мы платимся болѣзнями, раздражительностью, а тяжелымъ характеромъ разгоняемъ своихъ друзей. Слишкомъ довѣрчивый кредиторъ теряетъ свои деньги; скупецъ, пожалѣвшій десятокъ рублей на какую нибудь необходимую поправку, платится потомъ сотнями. "Обжегшись на молокѣ, станешь дуть и на воду", говоритъ пословица. Собственный опытъ въ жизни -- школа, которую приходилось проходить каждому изъ насъ, и дорого оплачиваются уроки этой школы: не даромъ къ слову опытъ прибавляютъ всегда эпитетъ горькій. Чтобы избавить дѣтей, по возможности, отъ этихъ горькихъ уроковъ въ будущемъ, ихъ слѣдуетъ съ первыхъ лѣтъ заставлять учиться путемъ опыта. Сдѣлавъ какой-нибудь поступокъ, пусть они подвергнутся неизбѣжнымъ послѣдствіямъ этого поступка. Разбросаетъ-ли ребенокъ игрушки, сдѣлаетъ-ли въ комнатѣ безпорядокъ, вмѣсто выговоровъ и брани, надо его заставить самаго прибрать все на мѣсто и спокойно и твердо настоять, чтобы онъ это исполнилъ, даже если бы въ эту минуту его ждала какая нибудь занимательная игра или удовольствіе: Если ребенокъ по безпечности не сдѣлаетъ во время задачу, пусть онъ употребитъ на это свободное время, даже если бы для того ему пришлось лишиться давно ожидаемой прогулки или катанья. Это должно дѣлаться безъ всякихъ угрозъ и объясненій въ родѣ: "ты не сдѣлалъ свое дѣло, ми тебя за то оставимъ дома". Напротивъ ребенокъ долженъ знать не то, что его оставили, но что онъ самъ себя оставилъ. Слѣдуетъ просто сказать: "если готовъ -- поѣдемъ, а нѣтъ, намъ нельзя ждать". Неряшество, привычка все терять и портить -- обыкновенные недостатки дѣтства. Это не относится къ тому раннему періоду дѣтства когда дѣти ломаютъ игрушки и попадающіяся имъ вещи изъ любопытства узнать, что заключается въ нихъ и что выйдетъ изъ ломки, но къ дѣтямъ, которыя начинаютъ уже понимать смыслъ и назначеніе собственности. Напримѣръ, мальчику данъ ножикъ, онъ теряетъ его, безразсудный отецъ или родственникъ, выбранивъ его, обыкновенно купитъ ему другой; онъ испачкаетъ, изорветъ платье, ему тотчасъ шьютъ другое, поставивъ предварительно ребенка въ уголъ. Развѣ есть какая нибудь связь между стояньемъ въ углу и рванымъ платьемъ, потеряннымъ ножикомъ и бранью? Пусть ребенокъ, испортившій платье, останется дома день, другой; пусть на исправленіе платья пойдутъ деньги, назначенныя на его игрушки или вещи, доставляющія ему удовольствія. Пусть при этомъ отецъ скажетъ ему: "я могу на тебя тратить столько-то, несправедлива для тебя отнимать отъ другихъ, ты самъ долженъ платиться за. свою неосторожность и небрежность". Ребенокъ выучится цѣнить. вещи лишеніями, которыя навлекаетъ на себя растрата ихъ; онъ пойметъ связь между поступкомъ и его послѣдствіемъ; непріятное чувство лишенія подѣйствуетъ на него сильнѣе всевозможныхъ нравоученій, это будетъ первымъ шагомъ, приготовляющимъ его къ жизни.
Сверхъ того эта система наказаній -- реакціи поступка, которую Спенсеръ называетъ естественнымъ методомъ наказаній, имѣетъ еще ту выгоду, что при ней сохраняются тишина и спокойствіе". Дѣти, привыкшія къ тому что наказанія налагаются на нихъ произволомъ взрослыхъ, а не навлекаются какъ неизбѣжное послѣдствіе ихъ собственныхъ поступковъ, обыкновенно прибѣгаютъ къ. слезамъ, мольбамъ, которыя вызываютъ увѣщанія, приказанія замолчать; начинается непріятная сцена, которая, если окончится уступкой, то вызоветъ въ ребенкѣ привыкшемъ къ уступкамъ досаду зачѣмъ сразу не уступили, не простили, а помучили напрасно. Если же на родителей нападаетъ стихъ выдержки характера, то эта выдержка вызоветъ уже не досаду, а озлобленіе, зачѣмъ на этотъ разъ не захотѣли простить. Большинство родителей поступаютъ именно такимъ образомъ, лишеннымъ всякой логики: видя всю безполезность угрозъ, они рѣшаются наконецъ показать примѣръ и налагаютъ какое-нибудь наказаніе, изъ огромнаго количества рутинныхъ наказаній. Ребенокъ видитъ, что наказаніе наложено на него единственно волей или, вѣрнѣе, произволомъ ихъ, проситъ снять это наказаніе, проситъ прощенья. Въ этой просьбѣ родители видятъ раскаяніе въ дурномъ проступкѣ и прощаютъ. Много разъ выпрашиваетъ ребенокъ прощенье, часто съ тѣмъ, чтобы вскорѣ провиниться въ томъ же по окончаніи наказанія, пока наконецъ, родители не принимаютъ рѣшимости выдержать характеръ. Но эта выдержка не приноситъ ни мало пользы; онъ видитъ въ ней одинъ произволъ. "Ну, я виноватъ, меня надо наказать", говорилъ мнѣ одинъ ребенокъ, "но зачѣмъ же они наказали меня такъ обидно, а не по другому?" и въ выборѣ наказанія видѣлъ только желанія нанести ему огорченіе. Человѣческая природа такъ устроена, что она охотнѣе покоряется неизбѣжному злу, тогда какъ то котораго можно было избѣжать, вызываетъ горькое чувство перенесеннаго напраснаго страданія. Дѣти всегда спокойнѣе перенесутъ, если напримѣръ, внезапная буря лишитъ ихъ ожидаемой прогулки, нежели когда имъ придется остаться дома по капризу матери. Въ первомъ случаѣ они видятъ печальную необходимость, во второмъ -- произволъ, не желаніе сдѣлать имъ удовольствіе.
При системѣ наказаній -- неизбѣжныхъ послѣдствій поступка -- н& можетъ быть мѣста ни вымаливанью прощенья, ни обѣщаньямъ хорошо вести себя впредь. Наказаніе наложено не волей, а вытекло изъ поступка: воля не можетъ отмѣнить послѣдствій и никакое обѣщаніе хорошо вести себя не можетъ отвратить послѣдствій уже сдѣланнаго поступка. Эта система вымаливанья прощенья и вытребованья обѣщаній хорошаго поведенія, преобладаетъ еще въ очень многихъ семействахъ; это слѣды догматизма, отражающіеся въ воспитаніи; они составляютъ одну изъ многихъ глупыхъ и печальныхъ комедій, которыя разыгрываетъ человѣчество. Прислушайтесь къ тому, которымъ обыкновенно говорятъ дѣти, пріученныя къ произвольнымъ наказаніямъ "простите, не буду никогда, буду хорошо вести себя", это тонъ казенно-оффиціальнаго покаянія въ немъ не слышно ни одной искренней ноты, видно, что они исполняютъ необходимую формальность, чтобы раздѣлаться. Затѣмъ слышится отъ родителей такое же казенно-оффиціальное: "ступай, въ послѣдній разъ"; въ заключеніе все скрѣпляется цѣлованіемъ. руки. Если въ началѣ ребенокъ и вносилъ искренность и чувство" то отъ повтореній, онъ долженъ былъ неизбѣжно утратить ихъ. Эти безобразныя и безсодержательныя формы строго держатся еще въ очень и очень многихъ семействахъ, свято хранящихъ преданія патріархальности. Дѣти пріучаются къ формамъ, не обращая вниманія на смыслъ. Въ нихъ развивается лицемѣріе. Да и можетъ-ли быть иначе, когда дурныя послѣдствія ихъ поступка становятся менѣе дурными, если они поцѣлуютъ руку у отца и матери и скажутъ: я дурно поступилъ. Они пріучаются видѣть въ произвольномъ наказаніи случайное зло, месть старшихъ за открытый поступокъ, и если месть будетъ слишкомъ тяжела для нихъ, они "будутъ скрывать свои поступки, примѣрно держать себя на глазахъ старшихъ, а за глазами позволять себѣ шалости и проступки, и тѣмъ необузданнѣе будутъ они, чѣмъ примѣрнѣе держать себя на глазахъ. "Зачѣмъ попался", говорятъ своимъ неопытнымъ товарищамъ дѣти, уже искусившіеся въ умѣньи скрывать послѣдствія своихъ шалостей. Система произвольныхъ наказаній имѣетъ еще ту невыгоду, что заставляетъ видѣть въ наказаніи именно кару за то, что оплошалъ, попался. Это неизбѣжный результатъ всякаго карательнаго кодекса; страхъ наказанія никогда не удерживалъ человѣчество отъ проступковъ и преступленіи. Лучшіе мыслители дошли уже до сознанія безполезности наказаніи для преступниковъ и необходимости устранять поводы къ нимъ. Тѣмъ страннѣе и нелѣпѣе держаться въ воспитаніи системы строгихъ наказаній. Разумѣется, что методъ естественныхъ наказаній не слѣдуетъ доводить до крайности; бываютъ случаи, когда нужно рѣшительное вмѣшательство родительской власти. Здравый смыслъ долженъ рѣшать, гдѣ она нужна. Умная мать, видя, что ребенокъ тянется къ свѣчѣ, разсудитъ слѣдующимъ образомъ: "если я буду постоянно запрещать ему, онъ забудетъ запрещеніе и опять потянется къ свѣчѣ если я съ угрозой отниму свѣчу, онъ не узнаетъ почему я запрещаю ему и я сдѣлаю ему напрасную въ его глазахъ непріятность; пусть онъ на опытѣ узнаетъ, что я имѣю основаніе запрещать ему хвататься за огонь", и она позволитъ ему протянуть руку къ пламени. Слегка обжегшись, ребенокъ тотчасъ отдернетъ руку; онъ цѣной легкой непріятности избавляется отъ большей; онъ не дотянется уже къ пламени, когда останется одинъ и получитъ довѣріе къ словамъ матери, увидѣвъ что запрещеніе ея имѣетъ основаніемъ желаніе ему добра. Но, разумѣется, та же мать, когда ребенокъ высунется изъ окна, не станетъ дожидаться чтобы онъ разбившись о мостовую, научился опасности терять равновѣсіе, но тотчасъ оттащитъ его отъ окна. Впрочемъ, случаи, требующіе немедленнаго вмѣшательства родительской власти, рѣдки и могутъ имѣть мѣсто въ отношеніи дѣтей перваго возраста, двухъ -- трехъ лѣтъ, а позже только у дурно воспитанныхъ дѣтей. По мѣрѣ того, какъ развивается дѣтское сознаніе, должно строго избѣгать всякаго вмѣшательства и слѣдовать исключительно естественному методу наказаній. Онъ имѣетъ то преимущество, что заранѣе приготовляетъ человѣка къ жизни, развиваетъ въ немъ понятіе о причинности и связи дѣйствій, развиваетъ разсудительность; тогда какъ методъ произвольныхъ наказаній научаетъ его удерживать себя отъ дурныхъ поступковъ, единственно изъ страха неудовольствія тога или другаго лица, а не ради вредныхъ послѣдствій самаго поступка. Потомъ, когда власть родителей и воспитателей окончится, у него не будетъ никакой узды для сдерживанья его поступковъ. Главную причину -- естественную реакцію каждаго поступка -- его не пріучили понимать, онъ познаетъ ее путемъ тяжелаго опыта. Но тутъ двойная невыгода: кромѣ того, что уроки тяжелаго опыта вообще горьки, они приходятъ иногда слишкомъ поздно, когда привычка къ извѣстному роду поступковъ такъ глубоко вкоренилась, что у человѣка не хватаетъ уже силъ побороть ее, не смотря на всѣ уроки горькаго опыта.
Спенсеръ приводитъ слова молодаго человѣка, испытавшаго.на себѣ узкую систему произвольныхъ наказаній. "Молодые люди" освободившіеся отъ школы, въ особенности тѣ, родители которыхъ пренебрегали своимъ вліяніемъ, бросаются во всевозможное распуство; они не имѣютъ правилъ поведенія, они не знаютъ доводовъ къ хорошему поведенію, для нихъ нѣтъ фундамента, на который можно бы опереться, и пока они не извѣдали строгой дисциплины жизни, они крайне опасные члены общества". Другая выгода этой естественной дисциплины та, что она справедлива и каждый ребенокъ признаетъ эту справедливость и охотно подчинится ей. Когда его заставятъ самаго исправлять то что онъ испортилъ, купить изъ карманныхъ денегъ потерянную чужую вещь, онъ не смотря на свое раздраженіе, пойметъ что самъ накликалъ на себя бѣду. Наконецъ, послѣдняя и весьма важная выгода системы естественныхъ наказаній та, что какъ нравъ родителей, такъ и нравъ дѣтей, менѣе портится при этой системѣ. Когда родители налагаютъ произвольныя наказанія, они, во-первыхъ, въ глазахъ дѣтей являются виновниками страданій испытываемыхъ послѣдними; во вторыхъ, увеличивая число семейныхъ законовъ, они отождествляютъ свою верховность и свое достоинство съ соблюденіемъ этихъ законовъ, говоритъ Спенсеръ. А это въ высшей степени вредно для ихъ вліянія. Дѣти сейчасъ замѣтятъ, что неповиновеніе ихъ считается родителями за личное оскорбленіе; они поймутъ, что имѣютъ власть оскорблять ихъ, а этого не должно быть: воспитатель долженъ постоянно стоять выше своего воспитанника, иначе онъ не будетъ воспитателемъ. Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы воспитатель или родители должны были требовать отъ ребенка знаковъ раболѣпства; напротивъ, отношенія ребенка къ нимъ должны быть самыя дружескія и потому свободныя: ребенокъ долженъ быть увѣренъ, что воспитатель всегда расположенъ выслушать его, раздѣлить его дѣтскую радость, замыслъ какой нибудь забавы; всякая формальность и чинное вы должны быть изгнаны; но, не смотря на то ребенокъ долженъ дорожить похвалой воспитателя, страшиться его неодобренія и слушаться безпрекословно когда онъ скажетъ: "этого нельзя". Но для этого надо, чтобы это нельзя говорилось о вещахъ непозволительныхъ и невозможныхъ на самомъ дѣлѣ, а не по прихоти воспитателя. Разумный педагогъ не допустятъ никогда борьбы между собственной властью и своеволіемъ ребенка, борьбы, которая постоянно начинается произвольными наказаніями. Вообще при такомъ методѣ трудно сохранить хладнокровіе: примѣръ одного германскаго педагога, отсчитывавшаго хладнокровно опредѣленное количество ударовъ розги за извѣстный проступокъ, рѣдкое исключеніе. Родителямъ непріятно налагать наказанія: они хотятъ чтобы дѣти понимали испытываемую непріятность наказанія, какъ доказательство ихъ искренней любви. Дѣти весьма охотно обошлись бы безъ этихъ доказательствъ. Ребенокъ, который послѣ наказанія пришелъ бы поблагодарить за него родителей, былъ бы маленькимъ лицемѣромъ или существомъ жалкимъ и изломаннымъ, а чуть ли не этого требуютъ родители, настаивая, чтобы дѣти не смѣли смотрѣть угрюмо и сердито во время наказанія. Частыя раздраженія съ обѣихъ сторонъ могутъ наконецъ породить хроническое дурное расположеніе духа, которое усиливаясь, перейдетъ въ злобу. Злоба въ отношеніяхъ родителей и дѣтей тѣмъ болѣе вредна; что лишаетъ первыхъ всякаго вліянія на дѣтей. "Законъ ассоціаціи идей, говоритъ Спенсеръ, необходимо порождаетъ, какъ въ старыхъ, такъ и въ малыхъ, отвращеніе къ предметамъ, которые обыкновенно соединены съ непріятными ощущеніями. Родительскій гнѣвъ, выражаясь безпрестанно въ наказаніяхъ и выговорахъ, не можетъ не произвести отчужденія въ дѣтяхъ, если повторяется часто и по всякому мелочному поводу; съ другой стороны злопамятность и дурной нравъ дѣтей не могутъ не уменьшитъ, а иногда даже и уничтожить привязанность къ нимъ родителей. Но вся вина въ такомъ случаѣ падаетъ на родителей: жизнь дѣтей въ ихъ рукахъ, они составляютъ для ребенка среду, подъ вліяніемъ которой онъ развивается".