Из ящика вынули гроб, металлический, серебристо-белый, игрушечно-красивый, на изогнутых ножках, со стеклянным отверстием на крышке. Служили панихиду,-- торжественную и долгую,-- тут же на платформе, у вагона. Слава плакал громче всех, а у Гори не находилось слез, он лишь обескураженно глядел на гроб, чего-то не понимая. Поминали боляриню Ксению, а после подходили к гробу, возлагали на него новые цветы, пугливо заглядывали в застекленное отверстие, крестились...
-- Как изменилась. Не узнать!-- говорил позади Павла дядя.-- Потемнела вся. Как скоро, три дня, и уже... разложение...
И в голосе его был отклик бессознательного, затаенного ликования, будто кричащего с наслаждением: она, а не я!
Павел не подошел к гробу, не захотел заглянуть в него.
Скорбная складка залегла между бровей у Гори, но глаза у него оставались сухими. Недоумело смотрел он на все, что происходило. А поравнявшись с Павлом, спросил, не постигая:
-- Но где же мама?
-- Она там,-- ответил Павел и показал на гроб.
-- Там? Да это не она вовсе!
-- Да ведь она же умерла! -- пояснил Павел почти с досадой.
-- Как умерла?