-- Такъ, говорите, новая массажистка лучше прошлогодней?-- спросила Зивертъ у Маргариты, возвращаясь къ какому-то предшествовавшему разговору.
-- Куда. Ничего подобнаго.
-- Хотя я и тою была довольна.
-- Та неучъ противъ этой. Та -- русской школы, и руки у нея русскія. Грубыя руки. Ей не лицо, а спины, съ позволенія сказать, массировать. А mademaiseile Маршадъ -- парижанка. Всѣ послѣдніе пріемы у нея въ ходу. Щипки, напримѣръ. Вотъ этакъ... Лѣтомъ у меня Спесивцева изъ Москвы въ розовой дачѣ была. Пріѣхала развалина-развалиной, руина. А Маршадъ ее въ два мѣсяца какъ подтянула. Узнать нельзя. Не та женщина. Изящная стала. Чудеса!
-- Пришлите ко мнѣ ее, Маршадъ вашу. Посмотримъ. Двойного подбородка у меня нѣтъ, положимъ. Но въ сорокъ два года уже пора чудотворцевъ искать.
-- Зачѣмъ говорить, сколько вамъ лѣтъ?-- всполошилась Маргарита.-- Клянусь честью, нельзя дать и тридцати. Правда, monsieur? Ну, сколько бы вы дали madame Зивертъ лѣтъ? По лицу, по фигурѣ?
-- Лѣтъ?...-- Михаилъ Павловичъ запнулся.-- Лѣтъ тридцать, тридцать два, -- отвѣтилъ онъ, подумавъ.
-- Уу... поздно. Опоздали, схимникъ. Надо было не ждать вызова и самому это сказать. И не сегодня, а вчера. Теперь поздно. Моментъ упущенъ. Не воротишь.
Кресло Марочки беззвучно выдвинулось изъ комнаты. Его катилъ Нумизматикъ, поддерживая сзади. Въ пестрой блузѣ изъ кремоваго кретона въ красныхъ цвѣточкахъ, Марочка казалась сегодня лучше вчерашняго.
-- Вотъ,-- указала она на Нумизматика Михаилу Павловичу,-- познакомьтесь. Я говорила Марку Григорьевичу. Онъ васъ устроитъ какъ можно дешевле.