-- Не за что.
-- Вотъ и устроились,-- улыбнулась Марочка.-- Сосѣдями будемъ. Маркъ Григорьевичъ обстоятельный, ничего не забудетъ. Но гдѣ же Вова? Во-ва! Вовочка! Моими открытками увлекся. Во-ва? Иди сардинки кушать...
Легкими, какими-то особенно легкими шажками, не спѣша, вышелъ на веранду ребенокъ выдающейся красоты. Что-то обостренно-одухотворенное свѣтилось въ его лицѣ. Одинъ изъ тѣхъ дѣтей, при взглядѣ на которыхъ думаютъ: непрочный, не выживетъ долго. Приковывали къ себѣ глаза его, синіе, печально-вопросительные, вдумчивые, немножко какъ бы укоризненные. Темные локоны спускались на спину, окаймляли лицо. Матроскій костюмъ суроваго цвѣта съ темно-синимъ воротникомъ открывалъ шею, тонкую, нездоровую, съ просвѣчивающими жилками на изнѣженной кожѣ. Вдавленная грудь, слабыя ножки, бѣлыя съ синевой губы... И все же, онъ былъ очень красивъ, хотя и явно-болѣзненной красотою.
-- Марія Николаевна!-- увлекаясь и съ придыханіемъ, заговорилъ онъ, но увидѣлъ Дробязгина и остановился.
Марочка познакомила ихъ, какъ равныхъ. И послѣ спросила.
-- Хочешь, Вова, закусить?
-- Благодарю. Я завтракалъ.
-- А сардинку? Ты же любишь?
-- Сардинку можно.
-- И икра есть. Намазать икры?