Художник Косяков по обыкновению провожал Елену Григорьевну от Коншиных. Рядом с ее хрупкой фигуркой он -- сутулый и сухой -- карикатурно выделялся на ночной заснеженной панели. Улицы Васильевского острова пустели. Становилось грустно от молчания.
-- Теперь еще только одиннадцать, -- сказал он. -- Может быть, рано вам домой?
Она нерешительно замедлила шаг.
-- Пожалуй, я зайду к вам ненадолго. Я все-равно не могу уснуть.
Молча дошли до дома и взбирались по сырой лестнице во дворе. Косяков глядел на Елену Григорьевну из-под очков пристально и испытующе. Вот она идет стройная и гибкая, с правильными чертами и низко опущенной на уши светлой прической, вся немного стилизованная. Глаза ее всегда тихо смотрят перед собой. Милая, бедная женщина!..
Дома он неловко помог ей снять жакет и отколоть шляпу. В большой пустынной комнате, заставленной плохой мебелью, мольбертами и холстами, было холодно и неуютно. В широкое без занавеси окно смотрела заснеженная петербургская ночь. На белых стенах висели этюды -- некоторые были с Елены Григорьевны в разных позах. Его чахоточное лицо оживилось. Он поставил на стол фрукты и бутылку вина и поднес ей стакан.
-- Хотите? Это хорошее виноградное вино. Мне с Кавказа привез приятель...
Она взяла стакан и подернула плечами...
-- Мне холодно. Затопите камин.
Косяков затопил камин, возился за ширмами, ходил по комнате, пощипывая свои жесткие усы. Длилось молчание. Иногда он вскользь посматривал на нее и на пламя в камине. Она думала, обхватив колени, беспредметно глядя перед собой. Начинало тяготить и беспокоить это молчание всего коридора, спящего, затаившего тревогу. Ночная печаль шептала во всех углах.