-- Я дикая птица, дикая раненая птица, со сломленными крыльями, -- застонала она и упала на диван лицом вниз, в муке изогнула свою тонкую фигурку, заломила в отчаянном порыве руки над головой.
* * *
Когда Косяков, осунувшийся и согнувшийся, вернулся из Москвы, в комнате было темно и не топлено. Необъяснимая тревога разливалась в ночном безмолвии. Он зажег огонь, чувствуя, что какой-то холод касается его сердца. Осмотрел сиротливо комнату. Чуждо, неприветливо белели стены с этюдами Елены Григорьевны и изображениями святых. На столе лежал белый конверт. Косяков с мучительной медлительностью, как будто угадывая и отдаляя мгновение ужаса, прочел на конверте свое имя и вскрыл письмо. Елена Григорьевна писала:
"Прощайте, Митрофан Павлович. Я ухожу навсегда. Не ищите меня. Я знаю, что вы любите меня и вам будет больно. Но что я могу сделать? Я буду счастливее в своей одинокой, обиженной, -- да, обиженной доле, со своей изломанной, но свободной душой. И я не могу быть ничьей женой. Во мне навсегда убита женщина-жена. Вам я принесла бы только одни муки и обиды.
О, вы хотели спасти меня. Не надо. Зачем бороться с судьбой, зачем это нужно? А, может быть, вы не сумели, может быть, нужно было что-нибудь другое... В моих исканиях, падениях, обиженности -- мое счастье. Больное, горькое, женское счастье. Я люблю свою судьбу.
Я не прошу у вас прощения. Ни на одну минуту я не изменилась, когда была у вас. Но я прошу вас, Митрофан Павлович, пожалейте, не ищите меня. Я ухожу от вас, как пришла, одинокая и свободная. Прощайте".
Косяков положил письмо на стол и задумался с тупою, жуткою улыбкой. Он сидел так больше часу и держал руку на письме. Потом медленно встал, высокий и сутулый, от света лампы похожий на больного старика. Он взял письмо, не перечитывая, понес к камину и зажег спичкой. Когда письмо сгорело, он раздул пепел и с детским любопытством следил, как пепел разлетелся в разные стороны. Так же медленно осмотрел он свою опустевшую, такую холодную и враждебную теперь комнату, и глаза его выразили безмерную тоску. Тишина дремотно шептала. Улица, глухая и заснеженная, бросала в черное окно снег и отдаленные звонки поздних трамваев. Косяков сдавил руками грудь.
-- Ушла, -- сказал он жалко, и у него вырвался стон. -- Спас. Ха-ха!..
Он поставил чемодан на стол и начал вынимать вещи. Глаза его были безучастны и мертвы. Он достал со дна чемодана футляр и вынул оттуда бритву. Положил ее перед собой и опять долго сидел без движения, как мертвый. Вот он, встряхнувшись, поднялся, на цыпочках подошел к столу, вынул из ящика листок бумаги и написал несколько слов. Обвел глазами мастерскую с сухими ликами святых... Снял очки я вытер их носовым платком.
Выпрямил сутулую спину. Положил очки на стол, снял воротник, и, взяв бритву, поднес ее к лампе и посмотрел блестящее острие на свет. Усталыми шагами подошел к дивану, уселся поудобнее, откинувшись назад и вытянув длинные худые ноги....