Кулишенко поднял голову. Лицо у человека было искаженное и страшное. Из глаз его покатились слезы. Сердце Кулишенко внезапно заныло. Было невыносимо продолжать допрос.
-- Так вы ни в чем не сознаетесь? -- спросил он упавшим голосом. -- Но ведь были же вы ночью в спальне у Ментоловых? Зачем?
Арестованный улыбался хитро, про себя.
-- Это было бы очень удачно... Для этого стоило потерпеть. Представь, повелитель, -- при лампаде, проснувшись от любовных объятий... Ха-ха-ха! В углу у туалета! Посиневшее лицо и язык... Открытые мертвые глаза, бледные глаза алкоголика, устремленные в потолок, и ее глаза -- прекрасные, безмерно широкие от ужаса, ее белые нагие руки, отчаянно простертые, отстраняющие смертельное видение... О-о! Как страшно и величественно!
Он напряженно вытянул руки и лицо его выражало безумный ужас.
"Сумасшедший", -- уверенно подумал Кулишенко, и ему стало холодно. Он ничего не понял из дикого бреда, но сердце было уязвлено каким-то необъяснимым сознанием. Боль в затылке усилилась. Встал, и от движения заболели все члены. Он сказал городовому:
-- Уведите его обратно. А я доложу приставу.
Арестованный больше ничего не говорил. Он погас, поник и покорно вышел с городовым. Кулишенко вздохнул, как будто освободился от гнетущей тяжести.
-- Эх, люди, -- сказал он тихо, сам не зная, -- жалеет или осуждает. Он подумал о том, что следует как можно скорее бросить эту службу и поступить на какое-нибудь другое место, -- в департамент какой-нибудь, что ли, или просто по коммерческой части. Ведь у него есть аттестат среднеучебного заведения. Случайные обстоятельства заставили его нести эту тоскливую службу. А сердце всегда тянулось к простым и теплым отношениям с людьми.
Он доложил приставу о допросе, и тот, выслушав, сказал: