Забываясь в каком-то новом инстинктивном порыве, она вдруг останавливалась и враждебно смотрела вокруг, даже на меня. В эту минуту она была похожа на звериную самку, у которой близкий враг хочет отнять детеныша.
И опять душила ее поцелуями и ласками, плакала над нею и причитала нежные любовные слова, такие новые и непривычные.
С этого дня Лариса Николаевна резко изменилась. Ее трудно было узнать. Она ходила свежая и веселая, тихо напевая, чему-то тайному улыбаясь. С Лялькой возилась целые дни, мыла ее, причесывала, переодевала по несколько раз в день и замучивала ее своими ласками. Она выдумывала для своей Ляльки нежнейшие названия, задаривала ее сластями и игрушками. Совсем перестала уходить по вечерам и часы проводила за шитьем. Она знала, что я слежу за ней с радостью и удивлением, и не скрывала этого нового и большого, что появилось в ее жизни.
Когда мы сидели за чаем, и Лялька, похорошевшая и поздоровевшая, возилась тут же с куклой, -- Лариса Николаевна говорила мне:
-- Я переродилась. Как я до сих пор не видела, что у меня такое сокровище -- моя маленькая замарашка, моя дорогая Лялька... Ведь, я чуть не потеряла ее. Что было бы со мной?.. Ах, вы никогда не поймете, -- что такое чувство матери. Это нечто такое огромное и святое, что только одного этого достаточно, чтобы наполнить глубоким содержанием и смыслом всю мою жизнь. Да, Боже мой! Разве может быть большей радости и большого счастья! Это единственное, чем я живу. Как я раньше не видела всего этого?
А я, растроганный, глядел на нее и думал:
"Да, Лариса Николаевна, это огромное и святое, это одна из Божественно чудесных тайн жизни, перед которой молитвенно молчит и трепещет человеческий разум"...
Источник текста: журнал "Пробуждение" No 7, 1915 г.