Стараясь не скрипеть дверью, не произвести ни малейшего шума, вошли мы в квартиру. Комнаты были пусты и тихи, прислуга, вероятно, ушла куда-то, оставив девочку одну. Мы, затаив дыхание, прошли дальше. Возле окна стояла табуретка, а Лялька все еще сидела на подоконнике, свесив ножки во двор, и, перегибаясь туда, спрашивала тоненьким голоском, как будто играла в прятки:
-- Мамочка, где ты? Ау!
Малейший шум мог ее испугать, и малейшая неосторожность погубила бы ее. Все еще стискивая до боли друг другу руки, стояли мы на пороге, и я видел, что через мгновение Лариса Николаевна упадет. На нее жутко было смотреть, она не могла сделать ни шагу.
Тогда я высвободил руку, с бьющимся сердцем подкрался к окну и схватил Ляльку сзади. Она вскрикнула и в то же время раздался ужасный крик обезумевшей матери. Лариса Николаевна без чувств лежала у порога.
Я отнес испуганную и плачущую Ляльку в другую комнату, и стал приводить в чувство Ларису Николаевну. Когда она открыла глаза, в них был только широкий ужас. Она смотрела перед собой и не узнавала меня. Потом опять впилась пальцами в мою руку и застонала:
-- Где Лялька? Она убилась! О, Боже мой. Боже мой!..
Она забилась в судорогах. Я крикнул:
-- Успокойтесь, Лялька жива -- она в той комнате!..
Лариса Николаевна бросилась к девочке. Я не мог выдержать этой сцены, и слезы подступили к моему горлу. Мне никогда не приходилось и вряд ли придется видеть такого страстного, такого неудержимого пробуждения материнского чувства. Лариса Николаевна сжимала девочку в порывистых объятьях, осыпала ее поцелуями, в беспамятстве бегала с нею взад и вперед по комнате, качая, как грудного ребенка, и причитывая:
-- Крошка моя, птичка моя, Лялька моя милая, моя радость, моя жизнь!.. Бедная моя замарашка!..