-- Мама! мамочка!..
Чрез мгновение я вздрогнул, чья-то рука когтями впилась в мою руку. Я посмотрел на Ларису Николаевну и испугался. Ее лицо побелело, как гипс, и безмерно расширившиеся от ужаса глаза смотрели куда-то вверх. Не догадываясь, я посмотрел по направлению ее взгляда и тоже замер на месте от ужаса.
В окне пятого этажа на подоконнике сидела Лялька, свесив ножки во двор и упираясь ручонками в железо карниза. Она тянулась вперед, чтобы заглянуть вниз, наклоняла головку и, улыбаясь, кричала нам сверху:
-- Мама! Мамочка! Я тебя вижу!..
Казалось, только какая-то чудесная сила удерживает ее на подоконнике, и еще через мгновение она разобьется на смерть. Достаточно малейшего движения.
-- Она сейчас упадет, -- прохрипел я, пересохшим в один миг горлом, и стоял, не будучи в силах двинуться с места и отвести глаза от страшного окна. Лицо Ларисы Николаевны было неузнаваемо до ужаса. Глаза ее выкатились из орбит, и вся она жалко трепетала, не выпуская моей руки.
-- Тише, тише, ради Бога, -- шептала она беззвучно. -- Она испугается, смотрите, -- одно движение, и она погибнет. Господи, пожалей.
А у самой в лице дрожал безумный крик, вопль ужаса. Усилием нечеловеческого отчаянья сдерживала она этот материнский крик, готовый сорваться с ее губ. Только бы не испугать ребенка...
-- Пойдемте же наверх. Господи, спаси ее!
И она потащила меня, а ногти впивались в мою руку. Мы бежали по крутой лестнице, не переводя дыхания, и ледяной страх бежал за нами. Может быть, в это время на камнях лежит маленькое изуродованное тело...