-- Ну, посмотрите, ради Бога, какой урод! Что будет, когда она вырастет! Это прямо позор и стыд, что за ребенок!..
Действительно, Лялька была так некрасива и жалка, что вызывала очень мало отрадных надежд. Но подобные разговоры все-таки до того возмущали и расстраивали меня, что я иногда по несколько дней не заходил к Ларисе Николаевне из своей комнаты, и она смеялась над моей чувствительностью. Мне глубоко жаль было крошечную Ляльку и всеми силами старался я защитить ее и приласкать в отсутствии матери.
Иногда ночью, возвратившись домой, Лариса Николаевна подходила к моей двери, и, если я еще не спал, заходила ко мне. Она садилась на табуретку и молча закуривала. В глазах ее тогда светилась мрачная тоска, подрисованные брови были сдвинуты и пахло от нее вином. Она говорила хрипловатым голосом:
-- Бросьте заниматься, уже поздно... Охота вам истощать себя. Поговорим, у меня ужасная тоска...
И она начинала жаловаться на свою несчастную, бессмысленную и бессодержательную жизнь, в которой нет ни одного просвета.
-- Скажите, пожалуйста, для чего я живу? -- спрашивала она, стискивая мою руку. -- Ведь это же очень глупо жить, как я, не имея никаких надежд и не видя никакого смысла... Я покончу с собой, клянусь вам!..
Я считал эту женщину погибшей, старался ласково утешить ее, и никакие утешения не помогали. Она уходила с воспаленными от невыплаканных слез глазами и почти всю ночь из ее комнаты доносился заглушённый истерический плач. Девочка в это время не спала, и я, проходя через комнату, часто видел, как она лежит под своим бедным одеяльцем, и ее большие скорбные глазенки смотрят в ночь с жутким удивленным вопросом.
Но вот что случилось:
Весною, во время моих экзаменов, я в полдень возвращался домой и недалеко от дома нашел Ларису Николаевну, которая ходила за какими-то покупками. Мы, болтая о пустяках, вошли в ворота и переходили большой двор, чтобы подняться к себе в пятый этаж.
Вдруг откуда-то, -- я сразу не разобрал откуда, -- до нас долетел слабый детский голосок: