— А эта, какая сильная! Вся уже цветёт! — говорю я, указывая на берёзку, сплошь увешанную жёлто-зелёными серёжками.
— Ну, это ты, мой милый, дела не понимаешь. Не оттого она цветёт, что сильна, а оттого, что болеет; попорчена она. Сам ли я по нечаянности заступом её задел, или ребята соседские баловались, соку из неё хотели достать, — только, видишь, здесь она попорчена.
Дядя Григорий показал мне на стволике, недалеко от земли, место, обвязанное мочалкой и замазанное глиной.
— Я замазал, да все-таки думаю, не пропала бы.
Опасение крестьянина было основательно: к концу лета эта березка захирела и погибла.
— Вот ты думал, берёзка сильная, — говорил мне дядя Григорий, — а она, милый мой, не от силы, а перед смертью своей цвела.
3. «Раненые» деревья
Неоднократно потом приходилось мне видеть преждевременное и неестественное обильное цветение пораненных деревьев. Идёшь, например, по дороге, обсаженной липками; липки ещё молодые; цветов на них понемножку; но вдруг встретишь две-три, резко выделяющиеся богатством цветочного убора. Подойдешь поближе, осмотришь деревца, и почти всегда оказывается, что они и только они одни среди своих товарищей — либо были задеты осью проезжавшего экипажа, либо ещё как-нибудь поранены.
Однажды осенью я проезжал по недавно срубленному лесу. Около избушки лесника уцелел лишь один развесистый дубок.
В тот год был урожай на жёлуди, повторяющийся: у нас обычно через каждые три года. Во всех окрестных лесах было много желудей, но дубок около «конторы» был покрыт желудями в таком количестве, какого я никогда ни раньше, ни после не видывал. Судя на глаз, желудей было, по крайней мере, вдесятеро больше нормального количества. Осмотрев дубок, я увидел в нижней части ствола глубокие выемки, сделанные топором.