5. Хотя это и так, я прежде всего чрезвычайно хотел бы всегда быть с тобой; это я вполне доказал тебе, когда отказывался от Капуи. Я сделал это не ради того, чтобы избегнуть бремени, но потому что видел, что тот город нельзя удержать без войска, а я не хотел, чтобы со мной случилось то, что, к моему прискорбию, случилось с храбрейшими мужами¹⁵³⁷. Но раз мне не удалось быть с тобой, то как бы я хотел быть извещенным о твоем решении! Ведь я не мог дойти до него путем догадок, потому что предполагал, что угодно, но только не то, что дело государства не сможет устоять в Италии под твоим водительством. И даже теперь я не порицаю твоего решения, но оплакиваю судьбу государства, и если я и не понимаю, что ты преследовал, то от этого я не менее уверен в том, что ты все совершил только из высших соображений.

6. Каким всегда было мое мнение, во-первых, о сохранении мира даже на несправедливых условиях, во-вторых, насчет Рима (ведь насчет Италии ты никогда ничего не открывал мне), ты, полагаю я, помнишь. Но не настаиваю на том, что мое решение должно было оказать влияние; я последовал твоему, и это не ради государства, в спасении которого я отчаялся, которое и теперь поражено и не может быть возрождено без губительнейшей гражданской войны, но я к тебе стремился, с тобой жаждал быть и не пропущу этой возможности, если только она представится.

7. Я хорошо понимал, что во всем этом деле я не удовлетворяю людей, жаждущих сразиться; прежде всего я объявил, что ничего так не хочу, как мира, — не потому, что боюсь того же, чего и они, но потому, что считаю это более легким, нежели гражданская война. Затем, когда война была начата, я, видя, что тебе предлагают условия мира и получают от тебя почетный и благожелательный ответ, держался своего образа мыслей, который, как я полагал, ты, по своему расположению ко мне, должен был легко одобрить. Я помнил, что я единственный, кто за свои величайшие заслуги перед государством вынес тяжелейшие и жесточайшие мучения¹⁵³⁸, что я единственный, кто — если и оскорбил того, кому тогда, когда мы уже были в строю, тем не менее предлагалось второе консульство и славнейший триумф¹⁵³⁹, — был готов испытать те же сражения, так как в моей личности, по-видимому, всегда было нечто привлекательное для нападок бесчестных граждан¹⁵⁴⁰. И я предположил это не ранее, чем это было мне открыто объявлено, и я не столько испугался этого на тот случай, если бы это пришлось испытать, сколько счел нужным отклонить, — в случае если бы мог с честью избегнуть.

8. Ты видишь, каким недолговечным в то время, когда была надежда на мир, было мое суждение. Возможность дальнейшего отняли обстоятельства. Но тем, кого я не удовлетворяю, я с легкостью отвечаю: ведь ни я никогда не был б о льшим другом Гаю Цезарю, чем они, ни они — б о льшими друзьями государству, чем я; различие между мной и ими следующее: хотя и они честнейшие граждане и я не чужд этой славе, я предпочел разрешение посредством соглашения, чего, как я понял, хочешь и ты, они же — оружием. Так как победило то суждение, я, разумеется, приложу все усилия к тому, чтобы ни государство не ставило мне в упрек отсутствие гражданской преданности, ни ты — дружеской.

CCCXLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 12]

Формийская усадьба, 28 февраля 49 г.

1. Гноетечение из глаз беспокоило меня даже больше, чем раньше. Однако я предпочел продиктовать это письмо, но не отпускать Галла Фадия, глубоко расположенного к нам обоим, совсем без письма к тебе. Правда, накануне я написал тебе, как только мог, то письмо, в котором пророчество¹⁵⁴¹, хотелось бы мне, — ложное. Но причина этого письма не только в том, чтобы не пропустить дня без того, чтобы не отправить письма тебе, но также следующая, более законная: упросить тебя затратить некоторое время, для чего тебе потребуется его очень немного, — я очень хочу, чтобы твои соображения стали для меня ясными, чтобы я понял их до конца.

2. Я сохраняю полную свободу действий; не упущено ничего, что не имело бы разумного оправдания, не только вероятного. Ибо я, во всяком случае, не совершил оплошности ни тогда, когда я избегая не только позора трусости, но также подозрения в вероломстве, не хотел принять неподготовленную Капую, ни когда я, после сообщения условий мира Луцием Цезарем и Луцием Фабатом, остерегся оскорбить того, кому Помпей, уже вооруженный вооруженному, предоставлял консульство и триумф¹⁵⁴².

3. К тому же никто не может по справедливости порицать и последнее — что я не пересек моря; ведь на это, хотя оно и заслуживало размышления, я все-таки мог пойти. Ведь мне не следовало предполагать, особенно когда на основании письма Помпея я не сомневался — это же, как я вижу, полагал и ты, — что он намерен прийти на помощь Домицию, и вообще я предпочел дольше обдумывать, что правильно и что мне следует делать.