CCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 13]

Формийская усадьба, 1 марта 49 г.

1. Пусть признаком гноетечения из моих глаз будет для тебя рука моего писца; оно же — и причиной краткости; впрочем как раз теперь мне не о чем было писать. Все мои ожидания связаны с известиями из Брундисия. Если бы он нагнал нашего Гнея, была бы сомнительная надежда на мир; если тот уже переправился, — угроза погибельной войны. Но ты видишь, что за человек появился в государстве, сколь деятельный, сколь бдительный, сколь подготовленный¹⁵⁴⁶? Клянусь, если он никого не казнит и ни у кого ничего не отнимет, то те, кто его чрезвычайно боялся, будут чрезвычайно любить его.

2. Со мной много говорят люди из муниципий, много говорят сельские жители; они совершенно ни о чем не заботятся, кроме полей, кроме усадебок, кроме своих денежек. И посмотри, каков оборот дела: того, в ком они раньше были уверены¹⁵⁴⁷, они опасаются; любят этого, которого боялись¹⁵⁴⁸. Сколь великими нашими оплошностями и ошибками это вызвано, я не в состоянии подумать без огорчения. Но о том, что, по-моему, надвигается, я тебе написал и теперь жду твоего письма.

CCCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 14]

Формийская усадьба, 2 марта 49 г.

1. Не сомневаюсь, что тебе ненавистны ежедневные письма, особенно когда я не извещаю тебя ни о чем новом и вообще уже не нахожу нового содержания для письма. Но если бы я, затратив труд, когда нет никаких оснований, посылал к тебе письмоносцев с пустыми письмами, я поступал бы глупо; но тем, кто отправляется в путь, особенно домочадцам, не могу не давать писем к тебе; в то же время, верь мне, я несколько успокаиваюсь среди этих несчастий, когда как бы говорю с тобой; когда же читаю твои письма, то даже еще больше. Вполне понимаю, что после этого бегства и моих страхов не было времени, которое должно было бы быть более немо в смысле писем, потому что ни в Риме не слышно ничего нового, ни в этой местности, которая к Брундисию ближе, чем ты, на расстояние двухдневного или трехдневного пути, а вся борьба этого первого времени происходит в Брундисии; именно этим ожиданием я и мучусь. Но мы будем все знать до нон. Цезарь, как я вижу, отправился из Корфиния после полудня в тот же день, в который Помпей утром выехал из Канусия, то есть в день Фералий¹⁵⁴⁹. Но Цезарь движется так и побуждает солдат к быстроте такими выдачами, что я боюсь, как бы он не подступил к Брундисию скорее, чем нужно.

2. Ты скажешь: «В чем же твой успех, если ты предвосхищаешь огорчение от того события, о котором будешь знать через три дня?». Действительно, ни в чем; но, как я сказал раньше, я говорю с тобой очень охотно и в то же время знай — то мое решение, которое казалось уже довольно твердым, слабеет. Для меня недостаточно подходят те вершители, которых ты одобряешь¹⁵⁵⁰. И в самом деле, какой поступок их по отношению к государству когда-либо случайно оставил след, и кто ожидает от них чего-либо, достойного похвалы? Клянусь, я не считаю заслуживающими похвалы тех, кто ради подготовки войны отправился за море, хотя этого и нельзя было перенести; ведь я вижу, сколь великая это будет война и сколь губительная. Но меня привлекает один человек¹⁵⁵¹, которому я, видимо, должен быть спутником при его бегстве, союзником при восстановлении государственного строя. — «Так ты столько раз изменяешь свое мнение?». Я говорю с тобой, словно сам с собой. Кто в таком важном деле не рассуждает сам с собой по-разному? В то же время я хочу выведать и твое мнение, чтобы быть тверже, если оно прежнее, чтобы согласиться с тобой, если оно изменилось.