1. Все мной предусмотрено, кроме скрытого и безопасного пути к Верхнему морю¹⁵⁶⁴; этим морем ведь я не могу воспользоваться в это время года. Но каким путем мне попасть туда, куда стремится мой дух и куда зовет дело? Ведь уезжать следует скоро, чтобы случайно что-либо не помешало и не связало меня. И меня приводит к этому не тот, кто создает такое впечатление, кого я уже давно узнал, как человека, самого неспособного к государственной деятельности; теперь же знаю, что он и самый неспособный полководец¹⁵⁶⁵. Итак, меня к этому приводит не он, а людская молва, о которой мне пишет Филотим. Ведь оптиматы, по его словам, меня разрывают. Все благие боги! что за оптиматы! Как они теперь бегут навстречу, как продаются Цезарю! А для муниципий он бог, и они не притворяются, как тогда, когда они приносили обеты по поводу болезни того¹⁵⁶⁶.

2. Но право, от какого бы зла ни удержался этот Писистрат¹⁵⁶⁷, это будет так же приятно, как если бы он помешал совершить это другому. Надеются, что этот будет благосклонным, того¹⁵⁶⁸ считают разгневанным. Какие выходы навстречу из городов, какие почести! «Боятся», — скажешь ты. Верю, но того¹⁵⁶⁹, клянусь, больше. Коварная мягкость этого¹⁵⁷⁰ их, восхищает, гнева того¹⁵⁷¹ они страшатся. Судьи из числа трехсот шестидесяти, которые особенно восхищались нашим Гнеем, из которых я ежедневно кого-нибудь вижу, ужасаются перед какими-то его «луцериями»¹⁵⁷². Поэтому я и спрашиваю, кто эти оптиматы, которые меня выталкивают, хотя сами остаются дома? Тем не менее, кто бы они ни были,

Стыд мне пред каждым троянцем... 1573

Хотя я и вижу, с какой надеждой выезжаю, я и присоединяюсь к человеку, более подготовленному к опустошению Италии, нежели к победе¹⁵⁷⁴, и ожидаю повелителя. И все-таки, когда я пишу это, за три дня до нон, я еще чего-то жду из Брундисия. Но почему «чего-то», а не извещения о том, что он оттуда постыдно бежал, и не о том, по какому пути и куда направляется этот победитель¹⁵⁷⁵? Когда узнаю об этом, думаю в Арпин, если он¹⁵⁷⁶ поедет по Аппиевой дороге.

CCCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 1]

Формийская усадьба, 6 марта 49 г.

1. Хотя я и полагал, что, когда ты будешь читать это письмо, я уже буду знать, что произошло в Брундисии (ведь из Канусия Гней отправился за восемь дней до календ, а это я пишу в канун нон, на четырнадцатый день после его выступления из Канусия), тем не менее я каждый час был в тревоге из-за ожидания и удивлялся, что не сообщали даже никаких слухов; ведь было удивительное молчание. Но это, возможно, пустые старания; все-таки это уже необходимо знать.

2. Одно огорчает меня: до сего времени не могу выяснить, где наш Публий Лентул, где Домиций. Но я хочу знать, как мне легче выяснить, что они намерены делать: намерены ли они отправиться к Помпею, а если намерены, то каким путем и когда намерены отправиться. Рим, слыхал я, уже переполнен оптиматами; Сосий и Луп¹⁵⁷⁷, которые, как полагал наш Гней, должны были прибыть в Брундисий раньше, чем он, производят суд. Отсюда же уезжают во множестве; даже Маний Лепид, с которым я обычно коротал дни, думает завтра.

3. Я же задержался в формийской усадьбе, чтобы скорее узнавать новости; затем хочу в Арпин; оттуда, по пути, где меньше всего возможна встреча, — к Верхнему морю, удалив или совсем отпустив ликторов. Ведь, по слухам, честные мужи, которые и теперь и ранее часто были для государства большим оплотом, не одобряют этого моего промедления, и обо мне много и строго судят на пирах, рано начинающихся.