Арпин, 28 марта 49 г.

1. И то и другое — по твоему совету: и мои слова были такими, чтобы он скорее составил себе хорошее мнение обо мне, но не благодарил, и я остался при том, чтобы не ехать к Риму¹⁷⁶⁴. Мы ошиблись, считая его покладистым; я не видел никого, кто был бы им в меньшей степени. Он говорил, что мое решение его порочит, что остальные будут более медлительны, если я не приеду. Я — что их положение совсем иное. После многих слов — «Итак, приезжай и веди переговоры о мире». — «По моему, — говорю, — разумению?». — «Тебе ли, — говорит, — буду я предписывать?». — «Так я, — говорю, — буду стоять за то, чтобы сенат не согласился на поход в Испании и переброску войск в Грецию¹⁷⁶⁵, и не раз, — говорю, — буду оплакивать Помпея». Тогда он: «А я не хочу, чтобы это было сказано». — «Так я и считал, — говорю я, — но я потому и не хочу присутствовать, что либо следует говорить так и обо многом, о чем я, присутствуя, никак не могу молчать, либо не следует приезжать». Наконец, он, как бы в поисках выхода, предложил мне подумать. Отказываться не следовало. Так мы и расстались. Поэтому я уверен, что не угодил ему, но сам себе я угодил, как мне уже давно не приходилось.

2. Остальное, о, боги! Какое сопровождение, какая, как ты говоришь, жертва умершим¹⁷⁶⁶, среди которых был герой Целер. О, погубленное дело, о, обреченные войска! Что, раз сын Сервия, раз сын Титиния¹⁷⁶⁷ были в тех войсках, которые осаждали Помпея? Шесть легионов! Он очень бдителен, решителен. Не вижу конца злу. Теперь ты, конечно, должен подать совет. Это было последнее.

3. Однако его заключение¹⁷⁶⁸, о котором я едва не забыл, полно ненависти: если ему нельзя будет пользоваться моими советами, он воспользуется советами тех, чьими сможет, и дойдет до всего. «Итак, ты видел мужа, каким его описал? Ты вздохнул?». — Конечно. — «Ну, скажи остальное». — Что? Тут же он — в педскую усадьбу¹⁷⁶⁹, я — в Арпин. Здесь я, право, жду ту твою щебетунью¹⁷⁷⁰. «Я предпочел бы, — скажешь ты, — чтобы ты не делал сделанного»¹⁷⁷¹. Даже сам тот, за кем мы следуем¹⁷⁷², во многом ошибся.

4. Но я жду твоего письма. Уже невозможно, как ранее: «Посмотрим, в какую сторону повернется». Пределом были обстоятельства нашей встречи; не сомневаюсь, что ею я его оскорбил. Тем скорее следует действовать. Прошу тебя, письмо — и о государственных соображениях. Я очень жду теперь твоего письма.

CCCLXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 19]

Арпин, 31 марта 49 г.

1. Так как Рим для нас недоступен, я именно в Арпине дал белую тогу¹⁷⁷³ своему Цицерону, и это было приятно жителям нашей муниципии. Впрочем, всех — и их и жителей тех мест, через которые я проезжал — я видел печальными и убитыми. Так печально и страшно зрелище этого огромного несчастья. Происходит набор, войска отводятся на зимние квартиры. Как, по твоему мнению, должно быть жестоко то, что совершается теперь мерзкими людьми во время противозаконной гражданской войны самым наглым образом, если оно само по себе тягостно даже тогда, когда оно совершается честными людьми, когда совершается во время справедливой войны, когда совершается с умеренностью? Не вздумай считать, что в Италии существует какой-либо опозорившийся человек, который был бы далек от этого. Я видел их всех в Формиях и, клянусь, никогда не счел бы их людьми; я знал всех, но никогда не видел их в одном месте.

2. Итак, направимся, куда находим нужным, и оставим все наше, поедем к тому¹⁷⁷⁴, кому наш приезд будет более приятен, нежели пребывание вместе. Ведь тогда у нас была величайшая надежда, теперь, по крайней мере, у меня — никакой, и, кроме меня, из Италии не уехал никто, кроме тех, кто считает этого¹⁷⁷⁵ своим врагом. И я делаю это, клянусь, не ради государства, которое считаю разрушенным до основания, но для того, чтобы никто не считал меня неблагодарным по отношению к тому, кто помог мне в тех несчастьях, которое он же и причинил¹⁷⁷⁶, а заодно и потому, что не могу видеть того, что происходит, или того, что, во всяком случае, произойдет. К тому же я полагаю, что сенат уже вынес некоторые постановления — о, если бы по предложению Волкация¹⁷⁷⁷! Но какое это имеет отношение? Ведь существует одно предложение всех. Но самым неумолимым будет Сервий, который для убийства Гнея Помпея — во всяком случае, для захвата его — послал сына вместе с Понцием Титинианом; впрочем, этот, пожалуй, из страха, а тот? Но перестанем негодовать и, наконец, признаем, что нам не остается ничего, кроме того, чего мы хотим менее всего, — дыхания.