«Император Цезарь шлет привет императору Цицерону.

Ты правильно предрекаешь насчет меня (ведь ты меня хорошо знаешь), что я ни от чего так не далек, как от жестокости. И я не только получаю большое наслаждение именно от этого, но и ликую от радости, что ты одобряешь мое поведение, при этом меня не волнует, что те, которые мной отпущены, говорят, уехали, чтобы снова пойти на меня войной. Ведь я хочу только того, чтобы я был верен себе, а те — себе.

Пожалуйста, будь при мне близ Рима¹⁷⁶⁰, чтобы я во всем пользовался твоими советами и средствами, как я привык. Знай, что приятнее твоего Долабеллы для меня нет никого; даже за это¹⁷⁶¹ я буду очень благодарен ему; ведь поступать иначе он не сможет — столь велика его доброта, таковы чувства, таково расположение ко мне».

CCCLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 17]

Формийская усадьба, 27 марта 49 г.

1. Требация я ждал за пять дней до календ, в день, когда я отправляю это письмо. На основании его сообщения и письма Мация я обдумаю, как мне говорить с тем. О, несчастное время! Не сомневаюсь, что он потребует от меня, чтобы я приехал под Рим¹⁷⁶². Ведь он приказал объявить даже в Формиях, что он желает, чтобы в календы сенат собрался в полном составе. Так следует ли отказывать ему? Но что я предвосхищаю? Немедленно напишу тебе обо всем. На основании его слов решу, в Арпин ли мне ехать или куда-нибудь в другое место. Хочу дать белую тогу своему Цицерону¹⁷⁶³; думаю там.

2. Пожалуйста, обдумай, что далее, ибо огорчения сделали меня тупым. Я хотел бы знать, не написал ли тебе Курий чего-либо о Тироне. Ведь сам Тирон написал мне так, что я за него опасаюсь, те же, кто оттуда приезжает, сообщают, что он в опасном положении. Среди величайших забот и это тревожит меня; ведь при этих злосчастиях его содействие и преданность были бы очень полезны.

CCCLXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 18]