2. Квинт в письме оправдывается передо мной в гораздо более резких выражениях, чем тогда, когда он возводил на меня самые тяжкие обвинения²⁰⁵⁵. Ведь он говорит, что понимает из твоего письма твое недовольство тем, что он резко написал обо мне многим, и потому раскаивается, что оскорбил тебя; но он поступил справедливо. Потом он самым свинским образом расписывает, по каким причинам он это сделал. Но ни в настоящее время, ни ранее он не проявил бы своей ненависти ко мне, если бы не увидел, что я подавлен всем случившимся. О, если бы я хотя бы путем ночных переездов, как ты написал, оказался ближе к тебе! Теперь не могу предположить ни где я тебя увижу, ни когда.

3. Что касается сонаследников Фуфидия, то у тебя не было оснований писать мне; ведь они требуют полагающееся, а я, что бы ты ни совершил, признал бы сделанным правильно.

4. Что касается покупки фрусинского владения, то ты уже давно понял мое желание. Хотя мои дела были тогда в лучшем положении, и мне не казалось, что они будут в столь безнадежном, тем не менее мое желание то же. Как осуществить это, решишь сам и подумай, пожалуйста, насколько сможешь, откуда достать для меня деньги, необходимые на расходы. Если у меня и были какие-то средства, я предоставил их Помпею²⁰⁵⁶ тогда, когда мне казалось, что я делаю это разумно. Поэтому я тогда и взял у твоего управляющего усадьбой и занял у других. Теперь Квинт в письме жалуется, что я не дал ничего ему, когда и он не просил меня, и сам я не видел этих денег. Подумай, пожалуйста, что можно довести до конца и какой дать мне совет насчет всего; обстоятельства дела ты знаешь.

5. Писать дальше мне мешает скорбь. Если, по твоему мнению, о чем-нибудь понадобится кое-кому написать от моего имени, пожалуйста, сделай это, как обычно, и всякий раз, как у тебя будет возможность отправить мне письмо, пожалуйста, не упускай ее. Будь здоров.

CCCCXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 14]

Брундисий, приблизительно 25 апреля 47 г.

1. Меня не оскорбляет правдивость твоего письма — то, что ты даже не начинаешь, как ты имел обыкновение, утешать меня, подавленного как общими, так и личными несчастьями, и признаешь, что это уже невозможно. Ведь они не те, что были ранее, когда я, как ни в чем другом, был уверен, что у меня есть спутники и союзники. Ведь все, просившие о помиловании, находящиеся в Ахайе и Азии, которые не были прощены, а также те, которые были прощены, говорят, намерены отплыть в Африку. Таким образом, кроме Лелия²⁰⁵⁷, у меня нет ни одного сообщника; он, однако, в лучшем положении в том отношении, что он уже принят обратно²⁰⁵⁸.

2. Что касается меня, не сомневаюсь, что он²⁰⁵⁹ написал Бальбу и Оппию, которые известили бы меня, а также поговорили бы с тобой, если бы было что-нибудь более радостное. Поговори, пожалуйста, об этом с ними и напиши мне, чт о они тебе ответят — не потому, чтобы избавление, обещанное им²⁰⁶⁰, было сколько-нибудь надежным, но все-таки кое-что можно будет обдумать и предусмотреть. Хотя я и страшусь встречи со всеми, особенно с этим зятем, тем не менее не нахожу среди столь великих несчастий ничего другого, чего я мог бы желать.

3. Квинт продолжает свое, как мне написали Панса и Гирций; он также, говорят, направляется с прочими в Африку. Я напишу Минуцию в Тарент и пошлю твое письмо. Тебе напишу, что мне удалось. Я удивился бы, что ты мог уплатить 30 000 сестерциев, если бы имения Фуфидия²⁰⁶¹ не давали много. Тем не менее с нетерпением жду тебя, которого очень хочу увидеть, если это возможно каким-нибудь образом (ведь этого требуют обстоятельства). Уже завершается последнее; каково оно, там легко решить, здесь — труднее. Будь здоров.