1. То, что ты недавно написал мне и обо мне Туллии (ты хочешь, чтобы последнее также попало ко мне), я чувствую, справедливо. Тем я и несчастнее, — хотя, казалось, и нечего прибавить, — что мне, после того как я подвергся величайшей несправедливости, безнаказанно нельзя не только гневаться²¹¹⁶, но даже испытывать скорбь. Итак, это следует перенести. Когда я это перенесу, все-таки придется вытерпеть то, против чего ты советуешь мне принять предосторожности. Ведь я совершил такую провинность, что она при всяком положении и настроении народа, по-видимому, приведет к одним и тем же последствиям.

2. Но берусь за письмо сам, ибо мне придется обсудить следующее более тайно: позаботься, прошу тебя, даже теперь о завещании, которое составлено тогда, когда она²¹¹⁷ начала испытывать затруднения. Тебя, уверен я, она не потревожила; ведь она даже меня не просила. Но допустим, что это так; раз ты уже дошел до разговора об этом, ты сможешь посоветовать ей доверить кому-нибудь, чье имущество вне опасности в связи с этой войной; со своей стороны, я хотел бы, чтобы именно тебе, если бы она захотела того же. От нее, несчастной, я скрываю, что боюсь этого²¹¹⁸. Что касается другого, то я, право, знаю, что теперь невозможно ничего продать, но можно отложить и спрятать, чтобы оно не подверглось разорению, которое угрожает.

3. Ведь когда ты пишешь мне, что мое и твое имущество будет в распоряжении Туллии, то, что твое — верю, но какое сможет быть мое? Что же касается Теренции (умалчиваю о прочем, что неисчислимо), то что можно прибавить к этому? Ты написал, чтобы она послала обменное письмо²¹¹⁹ на 12 000 сестерциев; таков, по твоим словам, остаток денег. Она послала мне 10 000 и приписала, что таков остаток. Раз она отняла так мало от малого, ты понимаешь, чт о она сделала при очень большой сумме.

4. Филотим не только не является совсем, но даже письменно или через посланца не извещает меня, что он сделал. Те, кто приезжает из Эфеса, сообщают, что видели, как он обращался к суду по поводу своих спорных дел; однако последние (ведь это правдоподобно), возможно, откладываются до прибытия Цезаря. Таким образом, по моему мнению, либо у него ничего нет, что бы ему, по его мнению, следовало поскорее доставить мне, либо я в своих несчастьях в таком пренебрежении, что даже если у него что-либо и есть, он, пока не закончит всех своих дел, не заботится о том, чтобы сообщить об этом мне. Право, это причиняет мне сильную скорбь, но не такую, какую, по-видимому, должно причинять. Ведь я не считаю, чтобы что-нибудь имело для меня меньшее значение, нежели то, что сообщается оттуда²¹²⁰. Почему это, ты, я уверен, понимаешь.

5. Ты советуешь мне применяться к обстоятельствам в выражении своего лица и высказываниях; хотя это и трудно, я тем не менее приказал бы себе, если бы считал, что это имеет какое-нибудь значение для меня. Ты считаешь, пишешь мне, что дело в Африке может быть улажено посредством писем²¹²¹; я хотел бы, чтобы ты написал, почему ты так считаешь. Мне не приходит на ум ничего, почему я счел бы это возможным. Все-таки, если будет что-либо, сколько-нибудь утешительное, пожалуйста, напиши мне; если же, как я предвижу, не будет ничего, — то об этом самом и напиши. А я напишу тебе, если что-нибудь раньше услышу. Будь здоров. За семь дней до секстильских ид.

CCCCXL. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 24]

Брундисий, 11 августа 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. До сего времени не знаю ничего определенного ни о прибытии Цезаря, ни о письме, которое, как говорят, у Филотима. Если что-нибудь выясню, тотчас же сообщу тебе. Старайся беречь свое здоровье. Будь здорова. За два дня до секстильских ид.