3. Однако ни эти, ни другие утешения, которые использовали и увековечили в своих сочинениях самые мудрые люди, по-видимому, не должны так помогать, как само положение нашего государства, и это продление погибельного времени, когда самые счастливые — это те, кто не брал на руки детей²⁵⁶⁹, а те, кто потерял их при этих обстоятельствах, менее несчастны, нежели были бы в случае, если бы они потеряли их при благополучии или, наконец, вообще при существовании государства.

4. Итак, если тебя волнует своя тоска или если ты горюешь от размышления о своем положении, то тебе, я полагаю, не легко вычерпать всю эту скорбь. Но если тебя мучит то, что более свойственно любви, — если ты оплакиваешь несчастную судьбу павших (я уже не говорю о том, о чем я так часто и читал²⁵⁷⁰ и слыхал, — что смерть не является злом: если при ней остается ощущение, то ее скорее следует считать бессмертием, а не смертью; если же его теряют, то не должно считаться несчастьем то, что не ощущается²⁵⁷¹ ), то я все же могу без колебаний утверждать, что затевается, готовится и угрожает государству такое, что человек, покинувший это, — по крайней мере, как мне кажется, — никак не ошибся в своей оценке. Ведь какое место остается теперь не только для совестливости, честности, доблести, искренних стремлений и честного образа жизни, но и вообще для свободы и спасения? Клянусь, я не слыхал ни об одной смерти юноши или мальчика без того, чтобы он не показался мне вырванным бессмертными богами из этих несчастий и несправедливейших условий жизни.

5. Итак, если ты можешь избавиться от мысли, что тех, кого ты любил, постигло какое-то несчастье, то твое горе уменьшится очень сильно; ведь останется уже одна только забота о твоей скорби, но она не будет распространяться на них, а относиться лишь к тебе одному. Тут уже не подобает твоей твердости и мудрости, пример которых ты подавал с детства, переносить менее сдержанно свои собственные бедствия, вне их связи с несчастной участью тех, кого ты любил. Ведь и в частной и в общественной жизни ты всегда проявлял себя таким человеком, который должен хранить твердость и выказывать постоянство. Ведь то, что принесет само время, избавляющее от величайшего горя благодаря давности²⁵⁷², мы должны предвосхитить мудростью и благоразумием.

6. Действительно, если никогда не было женщины, столь слабой духом, чтобы она, потеряв детей, когда-нибудь не положила предел горю, то мы, конечно, должны заранее определить разумом то, что принесет время, и не ожидать от него лекарства, которое мы могли бы применить тотчас благодаря рассуждениям. Если бы я сколько-нибудь помог тебе этим письмом, то я, думается мне, достиг бы кое-чего желательного; но если бы оно случайно не подействовало, то я, по моему мнению, выполнил бы долг самого расположенного к тебе человека и лучшего друга. Считай, пожалуйста, что я всегда был им для тебя, и будь уверен, что я им буду.

DXXX. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

[Fam., XV, 18]

Рим, конец 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Мое письмо было бы длиннее, если бы его не попросили у меня как раз в то время, когда отправлялись к тебе; длиннее также, если бы оно содержало какую-нибудь болтовню; ведь говорить о важном, не подвергаясь при этом опасности, мы едва ли можем. «В таком случае, — говоришь ты, — мы можем смеяться». Клянусь, это не очень легко. Однако у нас нет никакого иного способа отвлечься от огорчений. «Так где же, — скажешь ты, — философия?». Твоя приятна, моя тягостна²⁵⁷³; ведь мне стыдно быть рабом. Поэтому я заставляю себя заниматься другим, чтобы не слышать упреков Платона²⁵⁷⁴.

2. Что касается Испании, то до сего времени не известно ничего определенного, во всяком случае — ничего нового²⁵⁷⁵. Твое отсутствие огорчает меня — имею в виду себя, за тебя рад. Но письмоносец требует. Итак, будь здоров и люби меня, как ты поступал с детства.