2. Итак, слушай на всё. Во-первых, благодарю за то, что совершено для меня и по поводу уплаты и по поводу дела Альбия³⁶⁸⁰. Что же касается твоего Бутрота³⁶⁸¹ — когда я был в помпейской усадьбе, к Мисену прибыл Антоний. Оттуда он выехал до того, как я услыхал о его прибытии в Самний. Суди, какая на него надежда. Итак, о Бутроте — в Риме. Речь Луция Антония³⁶⁸² на народной сходке ужасна, Долабеллы — прекрасна. Пожалуй, пусть он теперь владеет деньгами, только бы уплатил наличными в иды. Выкидышем у Тертуллы³⁶⁸³ я огорчен; ведь Кассиев теперь следует сеять в такой же мере, как и Брутов. Что касается царицы, — я хотел бы³⁶⁸⁴, и даже насчет сына Цезаря. Ответ на первое письмо я закончил; перехожу ко второму.

3. Что касается Квинтов, Бутрота, — когда прибуду, как ты пишешь. За то, что снабжаешь Цицерона, благодарю. Ты считаешь, что я заблуждаюсь, раз я считаю, что государственный строй зависит от Брута; таково положение: либо не будет никакого строя, либо он будет сохранен тем или теми³⁶⁸⁵. Ты советуешь мне послать написанную речь для народной сходки³⁶⁸⁶; прими от меня, мой Аттик, общее соображение о том, в чем я достаточно испытан: никогда не было ни поэта, ни оратора, который считал бы кого-нибудь лучше, чем он сам; это удел даже дурных; что же ты думаешь о Бруте, и одаренном и образованном? Насчет него я недавно даже узнал на опыте — с эдиктом³⁶⁸⁷. Я написал³⁶⁸⁸ по твоему предложению. Мой нравился мне, ему — его. Более того³⁶⁸⁹, когда я, почти поддавшись его просьбам, посвятил ему «О наилучшем роде красноречия»³⁶⁹⁰, он написал не только мне, но также тебе, что того, что нравится мне, он не одобряет. Поэтому позволь, прошу, каждому писать для себя.

Так всякому свою жену, а мне — мою; Так всякому свою любовь, а мне — мою!

Не искусно; ведь это Атилий³⁶⁹¹, грубейший поэт. О, если бы ему было дозволено произнести речь на сходке! Если ему будет дозволено безопасно находиться в Риме, то мы победили; ведь за ним, как за вождем в новой гражданской воине, либо никто не последует, либо последуют те, кого легко победить.

4. Перехожу к третьему. Тому, что мое письмо было приятно Бруту и Кассию, радуюсь. Поэтому я ответил им. Они хотят, чтобы Гирций благодаря мне стал лучше; прилагаю старания, и он высказывается наилучшим образом, но неразлучен с Бальбом, который опять-таки высказывается хорошо. Чему тебе верить, увидишь. Что Долабелла очень нравится тебе, вижу: мне, по крайней мере, — чрезвычайно. Я жил вместе с Пансой в помпейской усадьбе; он ясно доказывал мне, что он честного образа мыслей и жаждет мира. Что ищут повода для войны, вижу ясно³⁶⁹². Эдикт Брута и Кассия одобряю. Ты хочешь, чтобы я обдумал, чт о им, по-моему, следует делать; решения зависят от обстоятельств, которые, как видишь, изменяются каждый час. И то первое действие Долабеллы и эта речь на сходке против Антония³⁶⁹³, мне кажется, принесли очень большую пользу. Решительно, дело идет; но теперь у нас, кажется, будет вождь; этого одного недостает муниципиям и честным.

5. Ты упоминаешь об Эпикуре и решаешься сказать: « Не заниматься государственной деятельностью ». Не отпугивает тебя от этих твоих слов выражение лица нашего Брута?

Квинт сын, как ты пишешь, правая рука Антония. Следовательно, через него мы легко достигнем, чего захотим. Жду сообщения, какова была речь на народной сходке, если Луций Антоний, как ты считаешь, вывел Октавия³⁶⁹⁴.

Пишу это наспех; ведь письмоносец Кассия — тотчас. Намереваюсь немедленно приветствовать Пилию, затем — на обед к Весторию на кораблике. Аттике большой привет.

DCCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 21]