3. Вернемся к нашим³⁷²⁴. Ты указываешь, что у тебя на них добрая надежда ввиду мягкости эдиктов. Однако, когда за шестнадцать дней до календ Гирций выезжал от меня из путеольской усадьбы в Неаполь для встречи с Пансой, я понял весь его образ мыслей. Ведь я отвел его в сторону и дал совет в пользу мира; он, разумеется, не мог сказать, что не хочет мира, но сказал, что боится военных действий с нашей стороны не менее, чем со стороны Антония, и что все-таки обе стороны не без оснований располагают защитой, но он опасается военных действий обеих сторон. Что еще нужно? Ничего здравого.

4. Насчет Квинта сына я согласен с тобой. Отцу, по крайней мере, твое прекрасное письмо, конечно, было очень приятно. Цереллию же я легко удовлетворил, и мне показалось, что она не особенно беспокоится; а если бы она беспокоилась, то я, во всяком случае, не стал бы³⁷²⁵. Что же касается той, которая тебе, как ты пишешь, в тягость³⁷²⁶, удивляюсь, что ты вообще выслушал ее. Ведь если я похвалил ее среди друзей, в присутствии ее троих сыновей и твоей дочери, то что из этого?

И почему я принужден бродить в личине 3727?

Иль мало отвратительна личина самой старости?

5. Брут просит, чтобы до календ³⁷²⁸; он писал также мне, и я, пожалуй, сделаю. Но я совсем не знаю, чего он хочет. Ведь какой совет могу я подать ему, раз я сам нуждаюсь в совете и раз он позаботился о своем бессмертии лучше, нежели о нашем спокойствии? Насчет царицы³⁷²⁹ слух замолкает. Что касается Фламмы³⁷³⁰, заклинаю тебя — если что-нибудь можешь.

DCCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 1a]

Синуесская усадьба, 18 мая 44 г.

1. Вчера я отправил тебе письмо, выезжая из путеольской усадьбы, и завернул в кумскую. Там я видел Пилию в добром здравии. Более того, я видел ее в Кумах немного спустя: она приезжала на погребение; в этом погребении и я принимал участие. Наш близкий, Гней Лукулл, хоронил мать. Поэтому я в тот день остался в синуесской усадьбе, а на другой день утром, выезжая оттуда в Арпин, нацарапал это письмо.

2. Но не было ничего нового, о чем я мог бы либо написать, либо спросить у тебя, разве только ты считаешь, что к делу относится следующее: наш Брут прислал мне свою речь, произнесенную им на народной сходке на Капитолии³⁷³¹, и попросил меня беспристрастно ее исправить, прежде чем он издаст. Речь написана очень изящно и в отношении мыслей, выражений, так что ничто не может быть выше. Однако я, если бы излагал этот вопрос, написал бы с б о льшим жаром. Ты видишь, каково основное положение и личность говорящего. Поэтому я не мог исправить ее. В каком роде хочет быть наш Брут и каково его суждение о наилучшем роде красноречия, — этого он достиг в той речи так, что ничто не может быть изящней. Я же следовал иному — правильно ли это или неправильно. Ты все-таки прочти, пожалуйста, эту речь, если только случайно уже не прочел, и сообщи мне свое мнение. Впрочем, опасаюсь, что ты, поскользнувшись из-за своего прозвания, являешься сверх-аттиком в суждении; но если ты вспомнишь о молниях Демосфена, то поймешь, что можно сказать чрезвычайно сильно даже весьма аттически³⁷³². Но об этом при встрече. Теперь я не хотел, чтобы Метродор приехал к тебе без письма или с пустым письмом.