Пушкин "Царя Салтана" слышит (начало стиха -- звук), Гончарова "Царя Салтана" видит (начало штриха -- взгляд). Оба являют. В промежутке гончаровское "Читайте, читайте, я не слушаю". Промежуток зевка. (Что зевок, как не признание в отсутствии -- меня нет.)
-- "А вот Игорь для немецкого издания". Смотрю (речь впереди) и первая мысль: Пушкин против Каченовского утверждающий подлинность Игоря.
-- А вот иллюстрации к царю Салтану...
Смотрю (речь впереди), и не мысль уже, а молния:
-- Если бы Пушкин...
"Моя родословная"
Обман зрения всей России, видевшей -- от арапской крови, "Арапа Петра Великого" и "Цыган" -- Пушкина черным. ( Правильный обман.) Был рус. Но что руководило стариком, никогда не читавшим Пушкина? А вот: "В те дни сложилось предание, что Пушкин ведается с нечистою силою, оттого и писал он так хорошо, а писал он когтем". (Воспоминания одного из современников.) Старик Пушкина черным и страшным видел от страха.
И -- живой голос Пушкина с Полотняного Завода: "Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое и доброе создание, которого я ничем не заслужил перед Богом".
Конец августа 1834 года, а в феврале 1837 года "милое, чистое и доброе создание, ничем не заслуженное перед Богом" приезжает на тот же Полотняный Завод -- вдовой. Здесь протекают первые два года ее вдовства, сначала в отчаянии (может быть -- раскаянии?) -- потом в грусти, -- потом в скуке.
Смерть Пушкина, которую я, в иные часы, особенно любя его, охотно ее вижу в прелестном обличии Гончаровой, -- Гончаровой прощания, например, поящей с ложечки, -- чем в хохочущей образине Дантеса, смерть Пушкина вернулась к месту своего исхождения: на первом ткацком станке Абрама Гончара ткалась смерть Пушкина.