Вхожу. Справа светлое окно привратницы -- именно привратницы: при вратах, да еще каких! -- которой я никогда не видела и которую увидеть боюсь: в таком доме привратнице должно быть, по крайней мере, двести лет, и ей моего приветствия, как мне ее напутствия, не понять. Спешно миную, и в полном разгоне... Куда? Все нежилое. Что самое жилое из нежилого? Есть дома, где живут. Есть дома, которые живут. Сами. Вне людей. Стенами, ступенями, тупиками, выступами, закоулками, стуками, шагами, тенями, -- всем, кроме человека. Дома, где "водится" (все, кроме человека). Дома "обитаемые" и, тем, необитаемые. Дома, столь жившие, или -- так сильно жившие, что просто живут дальше. Как книга, уже не нуждающаяся ни в авторе, ни в читателях. Источник жизни, хранилище жизни, но уже не игралище ее. Дом, вышедший из игры.
Своды. Норы. Либо упрешься в стену, либо уйдешь навек. Дом не выстроенный, а прорытый. Не руки рыли. Стою, как на перекрестке. Вправо пойдешь -- коня потеряешь. Влево пойдешь... Влево.
Дворы старых домов. Не люди мостили, великаны играли. Я камень, ты камень, я больше, ты еще больше, я глыбу, ты -- гору. Нога ничего не узнает, непрестанно обманывается. Я глыбу, ты -- гору. Я -- утес, ты -- ничего. Ничего называется яма. Яма то место, с которого, не доиграв, ушли. А мне по нему идти. Много таких мест. Так, с горы да в яму, из ямы да на гору... -- проход! Световая щель. Увы, до последней секунды скрывавший свой свет. Вся дикость лаза в ущелье. Сверху течет -- вечно. Вверяюсь стенам, знающим, куда идут и ведут. Я -- не знаю. Знаю только: под рукой -- бока, а под ногой -- река. Бывшая. Поворотами реки, как поворотами плеча...
Лестница. Ступени -- ибо надо же как-нибудь назвать! -- деревянные. При первом заносе ноги, нога же, она же, узнает никогда не испытанные ступени пирамид. Если двор -- великаны мостили, то лестницу они уже громоздили. Игра в кубики, здесь -- кубы. Я выше, ты еще выше, я утес, ты -- ничего. Следы той же игры, веселой для них, страшной для нас. (Так и большевики веселились, а мы боялись, так и большие веселятся, а дети...) Дерево ступеней оковано -- окантовано железом. Если вглядеться -- а чего не увидишь, ибо чего нет в старом дереве -- ряд картин, взятых в железо. Гончарова к себе идет по старым мастерам, старейшему из них -- времени.
Площадка за площадкой, на каждой провал -- окно. Стекол нет и не было. Для выскока. Памятуя слова: "выше нельзя, потому что выше нет", этажей не считаю. Этажи? Эпохи. По такой лестнице самый быстроногий идет сто лет.
Картина, на которую много глядено, лестница, по которой много хожено, -- глядение и хождение по следам всех тех до меня, мой след (взгляд) -- последний, я крайняя точка этой поверхности, ее последний слой. Ступени от ходьбы явно протираются, неявно утолщаются. Что нога взяла, то след дал, нога унесла -- след привнес. Наслоение шагов, как на стене -- теней. Оттого так долго живут старые дома, питаемые всей жизнью, привносимой. Такой дом может простоять вечно, не живым укором, а живой угрозой подрастающим, перерастающим, не перестаивающим. За бывшим не угнаться. Снеси сегодня, я тебя уже не перестоял, всем уже стоянным, выстоянным.
Оттого так долго идут по такой лестнице гости, а хозяева -- так долго ждут.
Верх. Тот самый, дальше которого нельзя, ибо дальше нет. Переводя на время -- конец четырехсот лет, которые стоит этот дом, то есть нынешнее число -- 9-ое ноября 1928 г. -- крайний час и миг этого дня. На данную секунду -- конец истории.
В этом доме несколько сот лет тому назад жил величайший поэт Франции.