И вдруг -- чудо! -- быть не может! может, раз есть! неужели -- она? как же не она -- оно -- теснина -- ущелье! Тут же, между двумя домами, как ни в чем не бывало, будто -- всегда была.
Вхожу. Вся уличка взята в железо. Справа решетка, слева решетка. Если бы пальцем или палкой -- звук не прекращался бы. Клавиатура охраны, скала страха. Что так хранили, от чего так таились те, за? Есть, очевидно, вещи важнее, чем жизнь, и страшнее, чем смерть. (Чужая тайна и честь любимой).
Уже не ущелье, а тюремный коридор или же зимнее помещение зоологического сада, -- только без глаз, тех и тех. Никого за решетками, ничего за решетками, то за решетками. Но -- в зверинце и тюрьме исключенное, зверинец и тюрьму исключающее -- воздух! Из ущелья дует. Кажется, что на конце его живет ветер, бог с надутыми щеками. Ветер -- живет, может ли ветер жить, жить -- это где-нибудь, а ветер везде, а везде -- это быть. Но есть места с вечным ветром, с каким-то водоворотом воздуха, один дом в Москве, например, где бывал Блок и где я бывала по его следам -- уже остывшим. Следы остыли, ветер остался. Этот ветер, может быть, в один из своих приходов -- одним из своих прохождений -- поднял он и навеки приковал к месту. Место, где вещь -- всегда, и есть местопребывание -- какое чудесное, кстати, слово, сразу дающее и бытность и длительность, положение в пространстве и протяжение во времени, какое пространное, какое протяжное слово. Так Россия, например, местопребывание тоски, о которой так же дико, как о ветре, сказать: живет. А -- живет! И ветер живет. На конце той улички, чтобы лучше дуть в лицо -- там, у ее начала.
Всякий ветер морской, и всякий город, хотя бы самый континентальный, в часы ветра -- приморский. "Пахнет морем", нет, но: дует морем, запах мы прикладываем. И пустынный -- морской, и степной -- морской. Ибо за каждой степью и за каждой пустыней -- море, за-пустыня, за-степь. -- Ибо море здесь как единица меры (безмерности).
Каждая уличка, где дует, портовая. Ветер море носит с собой, превносит. Ветер без моря больше море, чем море без ветра. Ветер в моей уличке особый, в две струи. (Зрительно: из арапских губ толстощекого бога расходится в два жгута.) Морской, как всякий, и старый, как только он. Есть молодые ветра, есть -- молодеющие с каждым мигом -- всего, что по пути! (Младенческие ветра, московские!) Ветер не только вносит, он и вбирает, то есть теряет -- изначальную пустоту. С ветром ведь так: вею первым, но пахну последним. Ветер -- символ бесформенности -- на мой взгляд сама форма движения. Содержание -- путь. Этот стар, -- летел ко мне четыреста лет, поднятый плащом того из итальянцев засилья, в честь которого уличка, а может быть только его слуги. (На расстоянии -- скрадывается.) Стар, а по выходе из моего ущелья будет еще старее, очень уже стары дома.
Перед одним из таких -- стою. Я его тоже никогда не узнаю, хотя незабвенен. А незабвенны на этой уличке -- все. Если современные неотличимы из-за общности, старые -- из-за особости. Какая примета моего? Особый. Все -- особые. Общность особости, особь особости. Так, просмотрев подряд сто диковинных растений, так же не отличишь, соединишь их в памяти в одно, как сто растений однородных, наделяя это одно особенностями всех. Так и с домом. И даже номер не помогает -- даже 13! -- ибо на всю уличку один фонарь, не против моего. Дом не-против фонаря, единственная примета.
В первый мой приход перед одним из домов стоял мотор, и я с самовнушением безысходности поверила, что раз стоит, то именно перед моим, приказала дому быть моим. (Так и оказалось.) Но сегодня мотора нет. Что сегодня -- есть?
Близорукость? Беспамятность? Пусть, но главное: представление об уличке, как об ущелье, то есть чем-то сплошном, цельном. Раз не улица, а ущелье, то не дома, а гора, гора справа, гора слева, поди-ка найди дом! Недробимость.
Но -- найти нужно. Проще бы: "Сезам, раскройся!" Чтобы вся гора -- сразу, а во всей горе -- вся сплошь -- Гончарова. Но этого, твердо знаю, на сегодня не будет. С такими чудес не бывает, бывает с теми, кому не нужно, именно нужно, одним только и нужно. Раз я верю, что гора может раздаться, зачем же ей мне раздаваться? Со всяким, как я, гора "свои люди", для которых -- неблагодарность любимых: -- стараться не стоит. Одним дана вера, другим -- чудеса.
И -- чудо! Тот самый. Настолько тот самый, как если бы сам сказал: вот я. Особый среди особых, несравненный среди несравненных, все превосходные степени исключительности.